Михаил Логинов – Эликсир для избранных (страница 26)
– А ну, пошли, бл…, на х…! Убью, суки!
И запустил в стаю валенком. Собаки бросились врассыпную, а черный пес, воспользовавшись суматохой, успел скрыться через дыру в заборе. На время восстановился порядок, и сторож снова уселся за стол.
– Вот сволочи! – сказал он в сердцах. – Покою от них нету!
– Да перебить их давно пора, – мрачно заметил Митрич. – Вызвать саночистку, и каюк! Все равно толку от них никакого нету.
– Толку нету, – согласился с ним сторож и отправил в рот кусок колбасы. – Хотя енто как посмотреть… Я те вот про прохфессора начал…
– И чего?
– А вот чего. Недели две назад заходит к нам на двор человек. Молодой. Вида строгого. Пальто хорошее. Прям ваше благородие… Смотрит на меня и говорит: «У вас тут собаки имеются?» Я ему отвечаю: «Так, мол, и так, собаки имеются, а в чем собственно дело, товарищ?» Он на меня зыркнул злобно так и говорит: «Я вам не товарищ, а собаки нужны для опытов». Я его натурально спрашиваю, для каких таких опытов. Он на меня опять зыркнул и говорит: «Не вашего ума дело». Но вы, говорит, милейший, внакладе не останетесь. И вынимает из кармана червонец! Ну, я шо? Я ничего. Повел его на сеновал Шарика показывать…
– Шарик это который?
– Ну, черный кобель такой, старый, облезлый, все возле ворот лежал…
– А-а-а… этот… понятно… И че?
– Осмотрел, значица, этот субъект Шарика, даже в пасть ему заглянул, и говорит: «Подходяще. Завтра мы к вам придем». А наутро и правда приходят. Двое. Молодой этот, а с ним постарше, лет сорока. Тоже старорежимный господин. Посмотрели они пса, поспрашали меня, шо да как? Кто хозяин? Скока годков собачке? Потом потолковали между собой. И этот, который постарше, видать, главный, говорит молодому – мол, забирай.
– Куда?
– В клинику.
– В какую это клинику?
– А я почем знаю? В клинику – значит, в клинику. Забирай, говорит.
– Ну?
– Ну, ну – баранки гну! Забрали, значит, нашего Шарика. Через неделю возвращают.
– И чего?
Сторож понизил голос.
– А того! Шарика-то нашего как подменили… Он же дохлый совсем был! Тявкнуть не мог. А тут вдруг стал жрать в две глотки зараза, бока округлились… Во!
Сторож показал руками, как округлились бока у Шарика.
– Шерсть лоснится. По двору носится. Лает на всех. А главное – за суками стал гоняться, б…, с кобелями драться… Я даже один раз полез посмотреть, не растут ли у него обратно зубы.
– Че же они с ним сделали-то, а?
– Да кто ж знает? В старое время сказали бы – нечистая сила, а теперь – наука! – Иван Палыч подмигнул кочегару. – Только когда молодой Шарика-то назад привез, сказал: «Вы за собакой присматривайте, примечайте, что и как, как ведет себя, как ест. А я, говорит, наведываться буду». И дает мне…
Тут сторож сделал выразительную паузу.
– …еще червонец!
– Ого! – с завистью посмотрел на него Митрич.
– Так шо могет быть польза от энтих брехалок, – заключил Иван Палыч и поднял стакан, на дне которого плескалась водка.
Собутыльники чокнулись и выпили до дна.
– Вам что было велено делать?
Бориса Кончака душила ярость. Сторож Утилизационного завода стоял перед ним навытяжку, раскрыв рот и выпучив глаза.
– Я вас спрашиваю, вам что было велено делать? – прошипел Кончак.
Иван Палыч похолодел. В 1918 году в Бузулуке белые едва не расстреляли его как подозрительного пролетария. Теперь он чувствовал примерно то же, что и тогда.
Кончак попытался взять себя в руки, это стоило ему немалых усилий.
– Вам было велено следить за состоянием собаки и сообщать обо всех происшествиях, – отчеканил он. – Что не понятно?
Сторож смотрел на Кончака как завороженный. Страх, похоже, полностью парализовал его.
– Что случилось? – спросил Борис ледяным голосом.
– З-з-за-а-грызли… – заикаясь, ответил сторож.
– Кто загрыз? Толком говорите! – прикрикнул на него Кончак.
– Д-д-д-другие кобеля… Он же, Шарик-то, за суками стал бегать, с кобелями грызться. А зубов-то нет!
Сторож немного воспрял духом. Выходило, что эти умники сами виноваты – вернули собаке способность покрывать сук, а зубы новые не вырастили.
– Он ходил все время покусанный, – сообщил сторож. – А тут такое дело… Разорвали они его!
– Где труп? – процедил сквозь зубы Кончак.
– Чей? – испуганно уставился на него сторож.
– Собаки, дубина!
– Дык… мы его бросили в котел…
– В какой котел?
– Котел Утилизационного завода… Тут так завсегда делают…
– Черт бы вас побрал! Труп нужен был для проведения вскрытия, для исследований. Вам надо было сразу известить меня! Как только это случилось…
– Дык кто ж знал?
– Идиот! У вас еще есть собаки?
– Как не быть!
Одно из семейных преданий гласило, что прадед был прототипом профессора Преображенского из знаменитой булгаковской повести. Мама любила рассказывать о том, как одна из бабушкиных знакомых написала целую статью, в которой доказывала, что Филипп Филиппович – просто вылитый Павел Алексеевич. Я от этих разговоров испытывал чувство неловкости. Мне чудилось в них плебейское желание примазаться к чужой славе. Кроме того, я полагал, что если бы существовали факты, указывавшие на «родство» Заблудовского и Преображенского, литературоведы давно обнаружили бы их и вытащили на свет божий… А раз таких фактов до сих пор не предъявлено, то, значит, и говорить не о чем… Найденное в прадедовых записках описание опыта с собакой заставило меня взглянуть на семейную легенду по-новому…
…Спустя несколько дней мама, Катька и я сидели в кухне на Новинском и лепили пельмени. Командовала Катрин. Она стояла возле засыпанного мукой стола и раскатывала тесто здоровой деревянной скалкой. Время от времени тыльной стороной ладони она отбрасывала падавшие на лоб волосы, поэтому на носу и на бровях у нее белели маленькие мучные пятнышки. Мы с мамой сидели на другом конце стола. Я стаканом вырезал из пластов теста кружочки, а мама ложкой накладывала в них начинку и быстрыми ловкими движениями лепила маленькие аккуратные пельмешки. Работа спорилась. Каждый из нас четко, как на конвейере, выполнял возложенную на него технологическую операцию, и мы могли, не отрываясь от производства, вести неспешную светскую беседу.
– Слушай, ма, а как звали ту сумасшедшую тетеньку, которая утверждала, что прадед наш Павел Алексеевич был прототипом профессора Преображенского из «Собачьего сердца»? – спросил я.
– Ее звали Лора Михайловна Браиловская, – быстро и без запинки ответила мама. – Но только она никакая не сумасшедшая!
– Ну да! Одна шляпка ее с птичками и перышками чего стоила!
– Да, она была немного экстравагантной, но никак не сумасшедшей, – заметила мама. – Добрейший человек, умница и большой друг нашей семьи…
– Семье, может быть, и друг, а меня она пичкала какими-то гомеопатическими пилюлями и «каплями датского короля», – проворчал я.
– Ну и что? Ты в детстве часто болел.
– Я вкус этих капель ненавидел!.. Как называлась эта дрянь? Лакрица? Впрочем, это не важно. А она жива, эта Лора Михайловна?
– К сожалению, нет, – вздохнула мама. – Она умерла. И довольно давно. Году в девяносто девятом, если не ошибаюсь… Или в девяносто восьмом?
– Так, значит, она утверждала, что Преображенский – это Заблудовский?