Михаил Ланцов – Шанс (страница 64)

Аким медленно ехал на коне по Москве.

Никогда он сюда не добирался из своей Рязани. В прошлом. До того, когда его взяли в плен и обратили в рабство. Сейчас же он возглавлял небольшую дипломатическую миссию императора.

Неофициальную.

Скромную.

Практически гонец. Если не считать возможность ответить на очень многие вопросы.

Город был небольшим… практически крошечным по сравнению с Константинополем. Раньше бы он Москвой впечатлился, сейчас же… даже как-то загрустил.

Все познается в сравнении, как говаривал император. И он сравнивал. Испытывая странное чувство… непонимания. Если там, у ромеев он увидел упадок былого величия. Но даже его обломки впечатляли, то тут… Как же так? Отчего?

Впрочем, слишком уж погрузится в свои мысли ему не дали.

Он начал подниматься на крыльцо дворца, то есть, терема. Обычного, деревянного. В три этажа.

Короткая прогулка по чуть поскрипывающим доскам, и он оказался в большом зале. Здесь и приемы вели, и столы ставили на всякие празднества. Иные даже приговаривали «медовый зал».

В его дальнем углу стоял трон.

Кресло.

Обычное кресло. Он такие видел в домах состоятельных горожан. Хотя, положа руку на сердце, Константин и сам не увлекается роскошью. Используя разумный минимум, требуемый его положением.

— Кто вы? — спросил боярин, что стоял подле Василия.

— Посланники государя-императора Ромейской империи Константина. Прибыли к Великому князю Василию Васильевичу с письмами.

— Письмами? — хмуро уточнил княжич, который находился тут.

— Обожди Иван Васильевич. — остановил митрополит десятилетнего отрока. — Ты, добрый человек, славно по-нашему говоришь. Отколь?

— Из Рязани я. В младшей дружине князя стоял. Попал в плен татарский. Выкупа за меня не дали. От веры нашей православной не отрекся. Оттого обратили меня в раба и отправили торгом далее. В Царьграде, кой зовется Новый Рим али Константинополь, государь-император уничтожил торговцев рабами и освободил всех нас. Сославшись на ветхие законы еще Юстиниана, дескать, православных держать в рабстве нельзя и тем более ими торговать. После чего я пошел к нему на службу, дабы отблагодарить за милость.

— Не отрекся, значит. — серьезно произнес митрополит.

— Раз уж мы коснулись этого вопроса, позвольте вам передать это. — продолжил Аким, и взяв один из аккуратных, лаконичных ларцов, передал его помощнику митрополита.

— Что сие?

— Письма от освобожденных рабов православных к семьям их. Что, де, живы-здоровы и в вере стоят. Государь-император лично просил переслать их далее. Также там списки тех, кто надежно установлен как проданный в рабство и увезенный далее. Быть может, это станет хоть какой-то отрадой для близких.

— Благодарю, — произнес первое слово Василий. — Те, от чьего имени написаны письма, остались в Царьграде.

— Да. Они не имели за душой ничего. Посему государь-император предложил им отслужить ему три года верой-правдой. А потом, коли пожелают, он оплатит им дорогу до дома и поможет с ней. А коли нет, то и далее смогут ему служить.

Митрополит кивнул, принимая ответ.

Василий же спросил:

— Какие письма ты привез? Только эти?

— Нет, Василий Васильевич. Сие было просто малое дело, но доброе. Послали же меня с иным.

Он повернулся ко второму сопровождающему и, повернувшись к митрополиту, произнес, передавая ему тубу.

— Здесь письмо от патриарха Григория и патриаршая грамота, утверждающая твое избрание митрополитом. Он сожалеет, что это происходит с задержкой, и надеется на понимание. Злые языки уже позволили себе лишнее и стали обвинять московскую епархию в расколе и самочинном поставлении. Сие совершенно недопустимо и губительно для всего княжества.

Иона внимательно не него посмотрел.

Глаза в глаза.

Давяще.

Но бывший дружинник выдержал. После испытания рабством, которое его не сломило — таким Акима было не пробить.

— По униатскому обычаю грамота составлена? — наконец, после двух минут молчания, спросил он.

— Нет. По православному.

— Григорий же принял унию. Отрекся?

— Об этом следующее письмо. Государь-император нашел выход из скверного положения. Но можете не сомневаться — грамота сия составлена в полном соответствии со старыми образцами, православными. И не содержит поминания Папы или иные пустые вещи.

Митрополит кивнул.

Не то с благодарностью, не то с облегчением. И принял тубус. Немедленно его открыв и все проверив.

Все терпеливо ждали.

Молча.

Отчего в помещении стало удивительно тихо.

— Все так, Василий Васильевич. Гонец не обманул. — наконец подвел итог митрополит. — По старому, православному обычаю составлена грамота.

— А в его письме?

— Пояснение о том же. И сожаление о невозможности поступить так раньше в силу обстоятельств.

— Славно, — кивнул слепой великий князь.

— Ты упомянул о выходе, который нашел государь-император, — произнес митрополит. — Какой он?

— Сначала важно вот это, — сказал Аким, беря новый тубус. — Здесь фирман султана… очень скверный фирман.

Митрополит напрягся… да и вся принимающая сторона тоже.

— Что за фирман?

— Султан подтвердил в нем все земельные права Святой горы, все ее привилегии по налогам и сборам, а также заявил, что берет ее под свою защиту, как своих верных слуг. И что теперь их слова — его.

Митрополит словно поперхнулся.

Василий же хмыкнул.

Митрополит принял копию фирмана. Прочитал ее. И молча, не комментируя, отложил на небольшой приставной столик. Рядом с патриаршей грамотой.

Что ему было сказать?

Это требовалось осмыслить, ибо только что так случилось, что главный центр православной мысли прекратил свое существование. Нет. Физически люди все оставались живы-здоровы. Проблема заключалась в другом: они прекращали существовать именно как православный центр, из-за жесткого подчинения султану и ограничения свободы. Теперь все, что публично скажет Афон, получалось словами произнесенных с согласия и одобрения султана[1].

Катастрофа… это была сущая катастрофа…

И ее требовалось осмыслить. Аким же, выдержав некоторую паузу, продолжил, действуя по заранее утвержденному сценария императора:

— Теперь главное, — тяжело вздохнув, произнес он. — Уния.

Митрополит прям крепко подобрался, а черты его лица ожесточились.

— Комиссия, которую собрал государь-император, изучила текст унии и нашла массу… уязвимостей. Прежде всего по римскому праву она была недействительна. Ведь патриарх не подписал ее, умерев прежде.

— То есть, унии больше нет? — подался вперед митрополит с надеждой в глазах.

— Все интереснее. Понимая, что Папа будет и впредь пытаться чинить беззакония, пробуя подчинить себе православных, государь-император решил это предупредить. Текст унии был составлен очень небрежно. Почему — загадка. Однако это факт. И законники, привлеченные государем-императором, составили акт приема с комментариями, который превращал унию в пустышку.

— Не понимаю, — нахмурился Иона.