Михаил Ланцов – Шанс (страница 14)
Старец, сидевший у стены, вскочил, стукнув ладонью по столу так, что тот загудел, словно барабан.
— Прямо на Августеоне⁈
— Нет, — покачал головой гонец. — Недалеко от северного притвора Софии. Там, где раньше ставили позорный столб. Их удавили. Быстро. Позволив лишь исповедаться.
— Удавили… — переспросил кто-то, будто не понял слова.
— А народ? — спросил эконом, резко, почти зло.
— Одобрительно гудел.
— Хоть кто-то протестовал?
— Во время суда были редкие выкрики в поддержку, но их затыкали сами же люди. Быстро и, вероятно, жестко.
Эконом вскочил и шагнул вперед — к игумену.
— Это безумие! Он втянул Церковь в кровь! Он сделал нас соучастниками!
— Разве Церковь могла уклониться? — сухо спросил другой старец. — Отказ привел бы к тому, что город стал болтать, будто бы «Церковь покрывает воров». Вы хотите, чтобы толпа пришла не к Софии, а сюда?
— Не уклониться! Нет! Но и не дать пустить под нож! — выплюнул первый старец. — Они могли затянуть. Могли увезти в синод. Могли…
— Могли стать теми, кто оправдал святотатство. — спокойно сказал книжник, не поднимая глаз. — На площади. При открытых дверях.
Трапезная загудела.
— Тихо, — игумен поднял руку и шум словно осекся.
Он чуть выждал и спросил у гонца:
— Что сказал Константин после?
— Он выкрикнул… чтобы слышали все. Что вымогательство — соблазнение верных. Что воровство у василевса — святотатство. Что служебный обман, ведущий к ущербу — несправедливость против богоустановленного порядка.
В трапезной что-то упал — то ли четки, то ли деревянная ложка, то ли еще что, неважно. Главное другое: формула прозвучала просто оглушительно.
— Он это сказал на площади? — осторожно спросил эконом, словно бы опасаясь ответа.
— На площади. И… — гонец замялся. — Потом спешился и поклонился иерархам. Низко. С почтением. Но странно. Он сгибался лишь в поясе, спина же оставалась прямой. Никогда такого не видел.
— Он их унизил, — тихо сказал книжник. — И в то же время прикрыл.
— Нет, — процедил первый старец. — Он их запер… заковал… замуровал. Теперь любой, кто выступит против — окажется защитником святотатства.
И снова стало закипать. Из-за чего игумен постучал посохом о каменный пол.
— Не шумите!
Потом повернул голову к эконому:
— Если в городе решат, что Афон «за воров» — это будет конец нашему слову. Если подумают, что Афон «за казни» — конец нашей чистоте.
— Так что делать? — нервно спросил келарь.
Секунда тишины.
— Делать то, что он от нас добивается, — сказал старец у стены неожиданно спокойно. — Молчать.
Первый старец взвился.
— Молчать⁈ Когда творится такое!
— Тише! Тише! — повысил голос игумен. — Не нужно спешить. Нужно во всем разобраться.
— Нужно послать слово в город, — не унимался первый старец. — Церковь не благословляла кровь.
— И кто его понесет? — грустно усмехнувшись спросил книжник. — Как это будет звучать для толпы? Что «Церковь не с вами?» Его же растерзают те же, кто вчера одобрительно гудел. А мы… мы потеряем всякое на них влияние.
— Мы не будем так поступать, — повысив голос, произнес игумен.
— А император? — спросил эконом.
— Императору пока ничего. Ни благословения. Ни проклятия. Мы не будем давать ему того, чего он хочет: нашего имени в его деле.
Первый старец хотел сказать что-то еще, но игумен жестом перебил его и добавил:
— И еще. Найдите людей, которые видели все своими глазами. И саму казнь, и прочие странности. И приведите их ко мне.
После чего повернулся к гонцу:
— Поешь. Отдохни. И обратно — с письмами.
— Да, отче. — ответил тот, поклонившись.
Игумен встал.
Ударил посохом и произнес:
— Все. Разойдись. И молчать! Даже между собой. Слова теперь тоже кровь.
[1] Формула обвинения вытянута автором из времен цезарепапизма, как его эхо. Формально таких формул не применяли, но они не вступают в прямое противоречие с нормами, т.е. так можно было сформулировать. В приватной или камерной беседе его бы поправили, но перед толпой не рискнули. Через что он и создал прецедент.
[2] Временное отлучение (ἀνάθεμα προσωρινόν) — вполне применимая формула.
[3] Августеон — торжественная площадь перед Святой Софией в Константинополе.
[4] Келарь — заведующий монастырским столом, кладовой со съестными припасами и их отпуском на монастырскую кухню.
Часть 1
Глава 6
Константин остановился у целой поляны мяты и, сорвав один цветочек, думал. Он уже который день много гулял по дворцовому комплексу и внимательно его изучал.
— Государь, — произнес подошедший молодой стражник. — К вам прибыла госпожа Анна.
— Зови. — ответил он не отвлекаясь.
Когда она подошла, он все так же стоял возле зарослей мяты и, казалось, с особым интересом рассматривал цветок.
— Прекрасное растение, — произнесла девушка.
— Да и очень полезное. — согласился император и повернулся к ней. Сделал шаг и аккуратно воткнул цветок ей в волосы, словно дурачась. — Порой я жалею, что не могу жить столь же беззаботно, как и дети.
— Вы думаете? — улыбнулась Анна, поправляя цветок. — Почему же не можете?
— Мне нечем за это заплатить. — пожал он плечами. — Вы выглядите напряженно. Что-то случилось?
— Отец встревожен. — чуть подавшись вперед, произнесла она.
— Опять? Мне кажется, что я совершенно украл его покой.
— В городе активно ищут тех, кто видел вас в разных делах. Не только на суде, но и даже на галере. Болтают, будто бы из Афона тоже отправились люди в Мистру.
— Проказники, — добродушно улыбнулся Константин.
— Это опасно. — максимально серьезно произнесла она. — Они готовят что-то.