Михаил Ланцов – Помещик. Том 4. Сотник (страница 10)
– А что потом?
– Что потом?
– Когда к боли привыкнешь.
– Вот тебе по нежной юности тяжко было к горну подходить от жары?
– А то как же!
– А теперь?
– Да ничего.
– Вот и ответ на твой вопрос.
– Но ведь тогда получается, что горение в аду не может быть вечным мучением.
– А кто тебе сказал, что в аду это главное мучение? – нехотя ответил парень.
– Ну…
– В аду нет запертых дверей. Но никто оттуда не уходит. Ибо совесть, нередко бессильная тут, там обладает безграничной властью. И наказание твоё не в том, чтобы гореть, а в том, что ты раз за разом умираешь от страшных, обострённых мук совести за совершённые дела. Умираешь, а умереть не можешь. И деться никуда не можешь, – произнёс Андрей, вспомнив очень понравившуюся ему концепцию из сериала «Люцифер».
– А как же дьявол? Разве он не борется с Господом нашим за наши души? Разве не истязает нас на потеху своей чёрной души?
– Господь наш Всемогущ. А это значит, что дьявол супротив Него – ничто. Иное говорить – оскорблять Всевышнего, сомневаясь в Его всемогуществе. Нет, дьявол просто присматривает за адом. Считай, управляющий или приказчик. Поганая работёнка, на которую его туда самого упекли в наказание за бунт. Поверь, смотреть из века в век на корчащихся в муках совести людей – удовольствие отвратительное. И само по себе та ещё пытка. Не забывай – он ведь ангел. И хоть взбунтовался супротив отца, но нутро-то своё никуда не дел, – продолжал он рассказывать им сериальную концепцию.
– А черти?
– А что черти?
– Ну они ведь охотятся за нашими душами!
– Да кому они нужны? – фыркнул Андрей.
– Но…
– Хватит, – произнёс молодой вотчинник, подняв руку. – Я не хочу об этом более говорить. И вы о том, что я вам сказал, не болтайте.
Все четверо энергично закивали, но по лицам было видно – этот секрет они разболтают. Уже сегодня вечером и разболтают. О том, что их хозяин много всего знает, оттого что в аду, сидя на сковородках, беседовал с другими грешниками. И оставалось только гадать – через сколько дней, край – недель, его слова в той или иной форме дойдут до отца Афанасия… или даже до Царя.
Глупо. Он опять фигню сболтнул.
Видимо, все эти вопросы, связанные с организацией и обучением, совершенно ему всю голову забили, из-за чего он снова стал жёстко промахиваться. Он ведь, по сути, забыл, что разговаривает с аборигенами XVI века. А зря… очень зря…
Глава 5
– Кто там? – устало спросил Игнатий Лойола, подняв глаза на секретаря, слишком поспешно вошедшего к нему.
– Брат Доминик. Вы просили безотлагательно докладывать о его приходе.
– Да, конечно. Зови.
Тот вошёл. И они минут пять уделили ритуалу пустых слов и совершенно формальных приветствий.
– Наш общий друг Станислав, – наконец перешёл к делу брат Доминик, – посылал своего человека в Тулу, чтобы разобраться в происходящем. И тот, вернувшись, сказал ТАКИЕ слова, что многих они и испугали, и заворожили одновременно.
– Вот как? – заинтересовался Лойола. – И чем же?
– Брат Себастьян заявил, будто бы уверен, что этот странный человек действительно воскрес.
– Доминиканец?! – не на шутку удивился Игнатий. – Это сказал доминиканец?! Не верю.
– Это ещё не всё. Незадолго до моего отъезда стало известно, что в Москве волнения. Сильные. По последним сведениям, туда идёт их Царь с войском.
– Он же обычно в Москве и сидит.
– Обычно, но не всегда. Как только он выступил на юг, чтобы противостоять вероятному вторжению тартар, так волнения и начались. Верующие выступили против митрополита.
– Это ещё почему?
– Мы пока разобраться не смогли в причинах, породивших этот бунт. Нам известно только, что они требуют его судить. Звучат обвинения в симонии, стяжательстве, а также потворстве степным набегам да угону христиан в рабство.
– Это же безумие!
– Однако это так. Протопоп Сильвестр пожелал лавров Мартина Лютера и выступил с резкой критикой как митрополита, так и всей церкви схизматиков, используя многие из доводов еретиков. В том числе Сильвестр требует секуляризации с полным отторжением церковных имуществ. А чтобы его обвинения стали более весомыми, приплёл к ним сущие нелепицы. Например, потворство степным набегам и фарисейство.
– Но он ведь их как-то объясняет.
– Да. Но совершенным вздором. Дескать, в то время, когда весь честной народ помогал тульскому полку оправиться от нашествия тартар и укрепиться, Церковь, ведомая митрополитом, пыталась получить свою долю в этой помощи.
– А она пыталась?
– Это мне неизвестно.
– Как всё неприятно поворачивается… – произнёс Игнатий Лойола.
– Именно так, – кивнул брат Доминик. – И именно протопоп Сильвестр выступает за церковное признание Андрея из Тулы воскресшим Всеславом Полоцким…
Они ещё немного поговорили, и брат Доминик удалился. А Игнатий Лойола расплылся в скептической улыбке в сторону закрытой двери.
Не требовалось большого ума, чтобы понять замысел доминиканцев. Игнатий развернул мощную кампанию по критике их деятельности, указывая на беспомощность и неспособность выполнять поставленные перед ними задачи. Провал прозелитизма в Литве. Нарастающий кризис в Москве. Развал униатского движения. Доминиканцев было за что критиковать в те годы. И Игнатий это делал. Со всё нарастающей силой. Так вот. Брат Доминик ясно и отчётливо дал понять, что Лойоле нужно отступиться. Иначе его ждут проблемы. Серьёзные проблемы. В том числе и новые обвинения в ереси, вплоть до поддержки протестантизма со всеми вытекающими.
Немного помедлив и всё обдумав, Игнатий Лойола отправился на приём к Юлию III…
– Случилась великая беда, – произнёс Игнатий, подойдя ближе и поцеловав перстень на руке Папы.
– Где? – вяло поинтересовался Папа, известный в мире как Джованни Мария Чокки дель Монте. Он мало интересовался делами и проводил практически всё своё время на вилле, предаваясь комфортному бездействию, лишь изредка предпринимая робкие попытки реформировать Церковь, дабы она отвечала новым вызовам времени. Однако дёргался больше для вида и не утруждал себя какими-либо особыми усилиями.
– Доминиканцы из-за своей лени, нерешительности и бездеятельности довели до того, что в Московии начались волнения верующих. Их подначивают еретики-протестанты, грозя обратить всю Московию в свою ересь. А это ставит под угрозу не только нашу миссию в Литве, но и в сложное положение Польшу с Ливонией.
Юлий медленно осмотрел Игнатия с головы до ног. Молча. Он неохотно обдумывал, что тому сказать, но ничего не шло в голову. А Лойола, чуть помолчав, продолжил:
– Если мы не предпримем сейчас самых решительных действий, то потеряем Польшу с Ливонией и поставим Священную Римскую Империю в очень сложное положение. Ибо северные еретики получат мощную поддержку с востока. Честные католики окажутся в крайне опасном положении. Доминиканцы…
– Что доминиканцы? – перебил его Юлий. – Они опять тебе угрожали? Не отрицай. Я ведаю, что брат Доминик навещал недавно вашу резиденцию.
– Они угрожали не мне, – максимально вежливо ответил Игнатий Лойола. – Они угрожали всей Католической церкви, настаивая на том, чтобы я замолчал. Чтобы не смел бить тревогу и позорить их. Пожар ереси меж тем разгорается с новой силой.
– Я понял тебя. Ступай, – произнёс Папа.
– Но…
– Мне нужно подумать.
Игнатий несколько секунд помедлил, переваривая сказанное. Поклонился. Вежливо попрощался. И покинул понтифика. Хотя у него внутри всё клокотало. Папа ведь всё знал и даже не пытался что-либо сделать. Да и вообще вёл себя так, словно ничего не произошло…
Однако ушёл Лойола недалеко. Его догнал кардинал Джанпьетро Карафа. Уже весьма старый, но всё ещё чрезвычайно энергичный человек, поставивший в своё время инквизицию в Испании на новый, системный уровень. Фанатик, получивший прекрасное богословское образование. А также основатель Ордена театинцев, цель которого заключалась в борьбе с ересью и духовным обновлением служителей Церкви…
Весной 1555 года он станет Папой Павлом IV, который прославится как жёсткий, решительный и безжалостный понтифик. Грубый и безудержный, он быстро сумеет всех довести до белого каления. Настолько, что после смерти Карафы на двери его врача жители Рима напишут: «Спаситель отечества». Да и умрёт он в оригинальной истории довольно занятно – во время очередного призыва своего окружения к борьбе с ересью. В 83 года. Видимо, сердце не выдержало переполнявших его вполне искренних, но совершенно деструктивных чувств.
Однако всего этого о будущем ни Карафа, ни Игнатий не знали. Пока на осень 1554 года Джанпьетро был всего лишь одним из самых радикальных и влиятельных среди кардиналов. Человеком, за которым стоял очень деятельный и влиятельный в Италии орден фанатиков, вся испанская инквизиция, даже несмотря на формальное её подчинение доминиканцам, и многие иные радикально настроенные католики…
– Мне передали ваш разговор. Всё настолько плохо? – спросил он Лойолу.
– Если бы я сомневался в этом, то не донёс до Его ушей свои слова. Мы стоим на пороге новой катастрофы. Ты же знаешь, что Император в осаде. На него давят еретики с севера, османы – с юга, французы с запада. Если еретики получат поддержку со сторону Польши, Литвы и Московии Империя падёт. А вместе с ней падёт и поддержка католичества в её землях. Что будет дальше, не хочу даже представлять…
– Это как-то касается той истории с якобы воскресшим у схизматиков? – помрачнев, спросил Карафа. Описанные Игнатием перспективы его тоже ничуть не обрадовали.