Михаил Кравченко – Последний Контакт (страница 21)

Кулуп продолжил, уже почти шёпотом:

– Тут карантин нужно устраивать хотя бы по этой причине. Возможно, для человечества лучше, чтобы нас не нашли.

Флюкс повернул к нему шлем, и в голосе у него наконец появилась резкость:

– Если нас и не найдут – найдут няшек. Это вопрос решённый, вариантов нет.

Он кивнул на шкаф, где жил голос, и на весь этот зал с картами и тарелкой.

– Мы уже не можем “не принести” их. Мы можем только решить, как.

Астра продолжала тихо хихикать, как будто её мозг застрял в этом режиме: это слишком нелепо, чтобы плакать. Она смотрела то на Флюкса, то на Кулупа, то в сторону дальнего шкафа, где наверху лежала ихняя астрономка – почти неразличимая, большая, спокойная, как домашнее животное, которое ничего не доказывает и ни с кем не спорит.

И в этой странной комнате – с самоваром, звёздными картами и человеческими голосами – было слышно, как у каждого по-своему ломается привычная идея о том, что “будущее” обязательно выглядит серьёзно.

Флюкс не сдавался. Он говорил всё тем же ровным, упрямым тоном человека, который пытается удержать мир в рамках “мы – это мы”.

– Чисто биологически мы не потянем их образ жизни, – сказал он. – У нас не так. Мы не такие.

Кулуп усмехнулся – коротко, без радости.

– А не кажется ли тебе, что они… продукт генной инженерии?

Флюкс моргнул.

– Генной…?

– Которая на Земле запрещена по отношению к людям практически с самого своего появления, – спокойно добавил Кулуп, как будто продолжал давно начатую мысль.

Флюкс замолчал. Внутри шлема было видно, как он “проваливается” в расчёт: не спорит, не отмахивается – просто перебирает варианты, которые раньше считал невозможными, а теперь вынужден допустить хотя бы как гипотезу.

Астра тем временем продолжала хохотать, уже тихо, сбивчиво – как человек, которого наконец отпустило, и он не может остановиться. Она вытирала слёзы, снова начинала смеяться, снова вытирала, и от этого выглядела совершенно неуместно живой в комнате, где обсуждали два миллиарда лет и “информационные вирусы”.

Кулуп кивнул на неё.

– Да она уже не в себе, – сказал он не злорадно, а почти сочувственно, как констатацию состояния.

Флюкс посмотрел на Астру, потом на шкаф, откуда недавно вещал “брат по разуму”, потом на закрытый разрез купола.

– Может, – тихо сказал он, – мы все уже не в себе.

И снова повисла тишина, в которой даже смешок Астры звучал не как веселье, а как единственная человеческая защита от слишком большого мира.

– Планшет, скажи, у инопланетян интернет проведён в мозг? – не унимался Флюкс.

Голос из шкафа ответил сразу, без шуток:

– По моей информации, у них наблюдается роевой интеллект естественного происхождения.

– “Интернет” человечества – искусственная инфраструктура.

– Их световой канал передачи информации низкоскоростной: килобиты в секунду, возможно – сотни килобит.

Флюкс помолчал, будто примерял эти цифры к Кулуповой картине “широкополосного блаженства”. Потом выдохнул – и подвёл итог, уже вслух, глядя на Кулупа:

– Кулуп, ты при всей своей серьёзности… явно параноик.

Он сделал паузу и добавил, уже тише, как будто самому себе:

– Хотя параноиков на Земле хватает, чёрт побери.

Астра, которая и так была на грани истерического веселья, тут же подхватила, смеясь и вытирая слёзы:

– Чёрт побери! Чёрт побери! Цивилизация лярв!

Она повторяла это как припев, и в её смехе было больше усталости, чем радости – но сейчас именно он держал их троих вместе, в этой обсерватории, где говорили о миллиардах лет так же буднично, как о чае.

– И, по-моему, ты просто обиделся на то, что тебя сравнили с чем-то примитивным, – добавил Флюкс.

Кулуп посмотрел на него, не споря, и кивнул – неожиданно честно.

«Сейчас ты скажешь: Кулуп, это не SETI, это исповедь. И будешь прав. По SETI я не имею права так говорить. Там нужны сигналы, техносигнатуры, модели, корреляции, повторяемость. А у меня – дрожь в голосе и дурные сравнения.

Но послушай: я не боюсь их как внеземной цивилизации. Я боюсь нас, когда мы это увидим.

У SETI есть тихая вера: если там есть разум, он либо похож на нас, либо хотя бы играет в ту же игру – расширение, связь, обмен, рост. И тогда мы сможем говорить “про технологии”, “про этику контакта”, “про опасности”.

А здесь игра другая. И в этом весь ужас. Они не пытаются побеждать среду. Они не доказывают смысл. Они не строят историю. Они не обещают завтра. Они существуют – и этого им хватает.

Для SETI это просто отсутствие данных. Для религии – это ересь. Потому что вся наша цивилизация – это договор: мы терпим боль, мы терпим несовершенство, мы терпим друг друга, потому что “впереди будет лучше”. Даже самые антисистемные культы всё равно говорят “впереди”: рай, очищение, ступень, развитие, миссия.

А тут как будто вынули слово “впереди” из языка – и ничего не развалилось. И вот это нельзя привезти домой.

Не потому что они нас заразят. Они никого не заражают. А потому что наш собственный мозг – как сухой лес. Ему достаточно искры, чтобы он сам всё сделал. Мы привезём не артефакт и не микроб. Мы привезём возможность: можно жить без оправдания страдания будущим.

И первое, что сделает Земля – не учёные и не дипломаты. Земля сделает религию. Новую. Очень убедительную. “Раз можно – значит надо.” “Раз не обязательно – значит грех продолжать.” “Раз есть форма жизни без устремления – значит устремление было ложью.”

И это будет не философский кружок. Это будет бунт против самой идеи человеческого общества. Потому что общество держится на устремлении как на болте. Вынь болт – и всё расползётся.

Поэтому да, я звучал убедительно, когда мне указали место в истории, а потом ушли на шкаф себя вылизывать. Потому что в ту секунду я понял: самое опасное здесь – не то, что они делают. Самое опасное – что они не делают. Они не подтверждают нашу необходимость.

И если мы это привезём домой, нам не нужна будет ни их техника, ни их язык, ни их рой. Нам хватит одного вопроса, который начнёт повторяться как молитва: “А зачем?”

Вот почему по SETI я несу бред, а по вере – говорю правду.

Про наш “рай” я могу спорить до хрипоты – я сам не знаю, чем всё заканчивается. Это гипотеза, даже если она звучит красиво.

Рай – это спор. А их выключенное устремление – это факт. И я боюсь не того, что мы привезём доказательство рая. Я боюсь, что мы привезём домой доказательство нашей ненужности. А дальше… дальше Земля сама всё дорисует.

И вот почему лучше пусть нас держат в их зоопарке до редкой миссии, чем отпустят с сувениром, который не весит ничего, но стоит Земли.»**

Флюкс сказал это не сразу. Сначала он долго молчал – как он всегда молчал, когда разговор начинал превращаться в красивую речь.

– Кулуп… – начал он и оборвал, как будто проверял звук на языке. – Кулуп говорит так, будто спорит с небом. Я проще.

Он не смотрел на них. Он смотрел на комнату – на ровные стены “земной атмосферы”, на аккуратный камин, на эту вежливую, почти офисную клетку.

– “Грех” в нашем обществе делают по одной схеме, – сказал Флюкс. – И в ней почти не бывает фактов, только метки.

Он поднял палец, будто отмечал пункт в списке.

– Сначала берут вещь, которую можно показать. Что-то видимое. Необязательно страшное – просто непривычное. Велосипед, музыка, одежда, манера говорить, дружба “не с теми”. Любая мелочь, которую большинство не делает – и поэтому она заметна. На этом этапе всё честно: да, ты едешь. Да, ты слушаешь. Да, ты отличаешься.

Флюкс сделал паузу и продолжил так же ровно:

– Потом к этой мелочи пришивают то, чего проверить нельзя. “Это ведёт к разврату”. “Это разлагает”. “Это портит душу”. Важно, чтобы утверждение было внутренним – про намерения, про “склонность”, про “заражение”. Тогда ты не можешь опровергнуть. Ты можешь только оправдываться, а оправдания всегда выглядят хуже, чем обвинение.

Он наконец посмотрел на Астру – коротко, как на экран с ошибкой.

– А дальше строят мостик. Не доказательство, а ассоциацию. Липкую, образную, чтобы мозг сам дорисовал. “Ездит – попой виляет”. “Смотрит – значит уже испорчен”. Мостик может быть идиотским, но он и должен быть идиотским: умное слишком долго проверять, глупое работает мгновенно.

Флюкс усмехнулся без радости.

– И главное: схема замыкается. Если ты говоришь “я не такой” – значит скрываешь. Если не скрываешь – значит пока. Если “пока” – значит тем более опасно. В такой системе “грехом” можно сделать всё, что угодно, лишь бы оно выбивалось из нормы. Это не мораль. Это техника управления неопределённостью через стыд.

Он кивнул в сторону двери, где иногда шуршало – то ли охрана, то ли барокамера.

– Поэтому няшки для нас будут “чертовщиной” даже без всяких их технологий. Не потому что они что-то делают с нами. Они вообще ничего не делают. Они просто существуют… иначе.