Михаил Козырев – Чорт в Ошпыркове (сборник) (страница 15)
Открыли в деревне избу-читальню, но ни газет не привезли, ни человека толкового во всей деревне не оказалось. Прошло полгода – приехали из города.
– Ну, как ваша изба-читальня? Работает? Довольны?
– Ну, как же недовольны! – ответили граждане. – Раньше, без этой самой избы-то посиделки по череду в каждой избе. Пляшут, того гляди, пол разворотят, народу набьется – беда! А парни еще пьяные напьются, стекла перебьют, картеж заводят… А теперь благодать!
Удивились городские:
– Неужели так изба-читальня подействовала? И посиделок не устраивают, и не пьют, и в карты не играют?
– Есть всего! Только нас теперь это не касаемо. Теперь они в этой самой избе гульбища устраивают, – а изба-то, она вон где – за прогоном. Так теперь у нас на деревне – слова сказать не можем: благодать!..
Выбрали в одной деревне земельную комиссию. Поделила комиссия свободные земли на участки, а лучшие участки себе взяла. Граждане недовольны:
– Что ж это, так вашу так!
– Да мы, говорят, по совести!
– Где ж это такая совесть, чтобы лучшие куски себе?
– Кто-нибудь ведь должен же их получить? Хороших-то участков всего два-три, вот мы и сообразили по совести дать их тому, кто больше всех обществу заслужил…
– Ну?
– Ну и вышло, что всех больше обществу заслужили мы! Иначе за что оно нас в комиссию выбрало?
Деревенские разговоры
Два мужика сидят за столом, разговаривают.
– Пьянство, я тебе скажу, нашему брату первейший враг!
– Что говорить! Да выкушай, Иван Фомич… Сам варил; три раза перегонял!
– Все нутро прохватило, ну и крепка! Так вот я и говорю: нет хуже пьянства! Взять хоть бы Никиту нашего: поехал в город на лошади, а вернулся пешечком, и лапотки за спиной… Раззор!
– Вестимо, раззор! Чего ж ты, Иван Фомич, по второй-то? Да ты огурчиком, огурчиком закуси! Нет лучше в этом деле огурчика… Так раззор, говоришь?
– Раззор… Сидора-то Пеньковского знаешь? Ну так вот – пришел домой с праздника: где жена? Да и давай ее лупцовать, давай лупцовать… Беда!
– Что говорить – беда! Ну-ка еще стаканчик, Иван Фомич!
– Крепка!.. Да, так вот жена-то его до сей поры горбатая, – как он ее отлупцовал… А отчего? – все винцо!
– До добра это винцо не доведет!.. Выпей-ка еще стаканчик!..
– Или на празднике, кхе-кхе…
– Огурчиком-то, огурчиком-то…
– Кхе-кхе – и занозистая же! На празднике-то, я говорю, Ваньку мово: беги, говорят, зарезали! Прихожу, а у него и кишки наружу. А тот с ножом стоит, хвастает: всех, кричит, перережу! Ровно зверь!..
– Пьяный, известно, что зверь! Да и Ванька-то твой – тоже, надо сказать, – порядочный живодер…
– Кто живодер?
– Да Ванька-то!
– Не смеешь про мово сына таким выражением!.. Не смеешь!
– А ты кулаком по столу не стучи! Чужой хлеб-соль ешь!
– Нужен мне твой хлеб-соль! Тьфу!
– Ты на ковригу-то не плюй, скотина!
– Это я-то скотина? А? Ответишь за эту скотину!
– Кулаками-то не маши, у нас и свои хороши! Эва!
– Так ты что же – драться! А?
Минут через пять по деревне бегут два мужика: оба красные, потные, взлохмаченные, у одного из носа кровь.
– Держи его, держи!
У ворот одной избы стоят два других мужика, смеются.
– Пьяные…
– Известно, тверезые не подерутся… А пьяный, что те зверь…
– Верно, что зверь! Да пойдем, Петр Кузьмич, попробуем моей: так удалась, так удалась…
Мужики входят в избу.
На улице встречаются два мужика.
– А, Егор Иваныч, здравствуй! Давненько ты в наших краях не был…
– Здравствуй, дядя Петра… Да, чай, с прошлого Успленья не заходил, – с тех пор, как Ефрюху зарезали…
– Так разве Ефрюху в Успленье зарезали? В Ильин день! А в Успленье громовские ребята милиционера убили… С Ильина дня ты у нас не был!
– Память-то у тебя, дядя Петра! Разве ж милиционера в Ильин день убили? В Ильин-то день Серенька Косой у старосты окна и двери выломал – это да! А милиционера в Казанскую уложили, – еще тогда в лесу парни девчонку испортили… Казанской божьей матери праздник – да…
– Мне лучше знать, когда что! В Казанскую в Артюхине четверых изуродовали, а девчонку – это на Федора Стратилата!
– Эва!.. Стратилата! На Стратилата нашему старосте челюсть испортили, – а ты – девчонка!
– Со старостой – это во Флора и Лавра!
– Эк сказал, – Флора и Лавра! Во Флора и Лавра моему племяннику кишки выпустили! Вот что – во Флора и Лавра!
– Стой! Стой! А когда Гаврюха жену побил?
– В Ефремов день ее в больницу возили…
– Ну так вот – в Ефремов. Да еще Павлиха сгорела… А Павлиха-то в прошлый Покров сгорела!
– Как в Покров? Разве в Покров Павлиха? В Покров в Агрызкове пожар был!
– Ив Агрызкове, и в Павлихе! Павлиху агрызковские зажгли, а Агрызково – павлихинские, – неужто не помнишь? Да вот Петька Козленков на одной ноге ковыляет – спросим у него, когда ему ногу-то сломали: в Покров или Успленье… Петька! Когда тебе ногу-то?.. В девяту пятницу?.. Ну вот!
– Правда, что с девятой пятницы… Верно! Еще вернулся, а у нас в тот день Афоньку мужики побили – лежит на дороге и не дышит… А я думал – с Успленья… Сколько воды-то утекло… Да…
По деревенской улице, с котомкой за спиной и с портфелем под мышкой, проходит обожженный солнцем, потный и запыленный человек.
– Кто такой? – спрашивает один крестьянин у другого.
– Агроном! Я и то смотрю на него: человек вот ученый, всякую штуку знает, землю, можно сказать, насквозь видит, а вот вишь ты – ходит пешечком… Сколько он за это время верст исходил!..
– А ты почем знаешь?
– Я-то? Да я по этому делу тоже работал, сам с ним говорил… Тут неурожай – его гонят: поди посмотри! Там землемеры работают – опять его зовут. Там еще куда. И вот ходит и ходит, и все пешком…
– Ему бы подводу нанять.
– Нанял, кабы было из чего! Небось, тоже человек на жалованьи…