Михаил Коротков – Парижский мир. Книга третья: падение гегемона. Часть II: Время разочарований (страница 17)

Однако, когда перед Николаем I вставал выбор – забота о самочувствии или служба – он всегда выбирал второе и уповал на железное здоровье, а предписания врачей не воспринимал всерьёз. Так, он сильно болел в 1847 г. (так что едва мог ходить), в 1849 г. (опять сильная простуда), но не соглашался на постельный режим категорически. Ни М. Мандт, ни Ф. Каррель, ни Н. Арендт, ни другие медики не могли увещевать царя. Это и подвело его в феврале 1855 года.

Той зимой в Петербурге бушевал грипп. Эпидемия не обошла стороной и Зимний дворец. Первые признаки болезни у Николая I проявились 27 января после смотра маршевых батальонов Измайловского и Егерского полков (при минус 22 градусах), но он не придал им значения и, несмотря на кашель, продолжал работать и выходить на мороз в одном конногвардейском мундире с «лосиными панталонами и шёлковыми чулками» – как полагалось по уставу. В решении одеваться не по погоде тоже не было ничего нового. Ещё с начала 1854 г. император чувствовал боли в спине и «страдал ногою» (остеохондроз). Врачи, которые подозревали подагру, советовали носить сапоги с тёплой подкладкой, но царь отказался: «Если не гожусь на службу, уйду, а пока сила есть, буду перемогаться до конца».

Но здоровье ближе к 60 оказалось уже не то. Ко 2 февраля Николай стал чувствовать «стеснение в груди», затруднилось дыхание, поднялась температура. Вопреки возражениям докторов Мандта и Карреля, 4 февраля монарх отправился на очередной смотр войск. В тот же день ему стало хуже, и врачи поняли, что нижняя доля правого лёгкого поражена гриппом, началось воспаление. Тяжёлый сухой кашель и боль в боку заставили Николая оставаться в покоях и следовать рекомендациям докторов четыре дня. За это время его состояние несколько улучшилось, и 9 февраля царь решил проводить маршевый батальон на войну. Лейб-медиков Николай слушать не стал и на этот раз – считал своим долгом предстать перед солдатами, которые шли за него умирать. По возвращении во дворец лихорадка и кашель усилились, снова заболел бок. 11 февраля врачи наконец заставили его прекратить работу и придерживаться постельного режима. Но было уже поздно.

Пневмония прогрессировала. 12 февраля медики заметили в мокроте гной, а 15 февраля – кровь. Жар не утихал и 17-го числа стал так силён, что врачи признали приближение летального исхода. Николай сохранял ясное сознание, несмотря на мучения от удушья и лихорадки: «Я не думал, что так трудно умирать». Мандт – доктор медицины из Пруссии с большим опытом – вспоминал, как император держался: «Я никогда ещё не видел ничего хоть сколько-нибудь похожего на такую смерть; я даже не считал возможным, чтоб сознание в точности исполненного долга, соединённое с непоколебимой твёрдостью воли, могло до такой степени господствовать над той роковой минутой, когда душа освобождается от своей земной оболочки».

Ночью на 18 февраля монарх прямо спросил Мандта, сколько ему осталось. Лейб-медик не стал врать: «Ваше Величество, вы имеете перед собой несколько часов». После этого император простился с родными, попросил помочь ему надеть мундир и причастился. Около 10 часов утра началась предсмертная агония, а в 12 часов 20 минут Николай I скончался. Отёк и паралич лёгких поставили точку в истории болезни.

При осмотре тела 19 февраля лейб-медики не обнаружили признаков действия яда (обычно яд вызывает пятна на коже или слизистой оболочке, меняет размер зрачков или оставляет иные характерные следы). «По предварительном наружном осмотре тела, на котором мы не нашли никаких особенных знаков, за исключением изменения кожи от приложения пластыря шпанских мух на двух местах… и красноты кожи на боковых частях лба и на висках от предшествовавшего частого прикладывания ароматического спирта, приступлено было к бальзамированию тела», – говорилось в отчёте. Этот документ подписали пять высококвалифицированных врачей: лейб-медики М. Мандт, Э. Рейнгольд и М. Маркус, лейб-хирург И. Енохин и доктор Ф. Каррель; поставил свою подпись и министр Императорского двора граф Адлерберг. Ни один из них никогда не предполагал отравление и ничуть не сомневался в ранее поставленном диагнозе – паралич лёгких. Сложно представить, что хоть один из них (или их родственники и друзья) не проговорился бы, если бы в действительности акт осмотра тела был сфальсифицирован. А подавленное психологическое состояние императора перед смертью можно объяснить не только неудачами армии (как делают конспирологи), но затяжной трёхнедельной болезнью. Современные медики, изучавшие смерть Николая I (Ю.А. Молин, Г. А. Воронцов), также не сомневаются, что монарха погубила закономерно прогрессировавшая пневмония.

В своём завещании Николай I написал: «Благодарю всех меня любивших, всех мне служивших. Прощаю всех, меня ненавидевших. Прошу всех, кого мог неумышленно огорчить, меня простить. Я был человек со всеми слабостям, коим люди подвержены; старался исправиться в том, что за собой худого знал. В ином успевал, в другом нет; прошу искренне меня простить». Не каждый правитель способен на такие слова».

В своей статье Константин Котельников использовал следующие источники (приведу их здесь, чтобы мой читатель смог, при необходимости, получить более подробную информацию):

–Молин Ю.А., Воронцов Г.А. Николай I: к установлению причины и рода смерти // Медицинское право: теория и практика. 2015, Т.1, № 1

–Выскочков Л. Николай I. М.: Молодая гвардия, 2006

–Олейников Д. Николай I. М.: Молодая гвардия, 2012

–Николай I: pro et contra, антология. СПб.: НОКО, 2011

–https://diletant.media/articles/45339034/

2.3 Горячая весна 55-го

В начале зимы 1854—1855 годов перевес сил под Севастополем был на стороне защитников города; но с наступлением весны положение дел изменилось: французская армия значительно усилилась; англичане также успели отчасти восполнить понесенные ими потери; а турки высадили в Крыму целый корпус. Готовилась принять участие в борьбе соединенных сил с Россией и Сардиния.

В конце января (в 10-х числах февраля) 1855 года французская армия численностью до 80-ти тысяч человек с 180-ю орудиями и 6-ю ракетными станками, оставаясь под командованием Канробера, была разделена на два корпуса и резерв. 1-й (осадный) корпус дивизионного генерала Пелисье (назначенный для атаки на 4-й бастион) состоял из дивизий: Форей, Левальяна, Патё и де Саля (в числе до 28-ми тыс. человек), а 2-й (наблюдательный) корпус дивизионного генерала Боске (впоследствии назначенный для атаки Малахова кургана) – из дивизий: Буа (Bouat), Каму, Майрана и Дюлака (в числе до 37 тыс. человек). Резерв состоял из дивизий: пехотной, генерала Брюне (Brunet), и кавалерийской – Морриса (всего до 8000 человек). Впоследствии, к резерву присоединилась гвардейская бригада генерала Уриха (Uhrich).

Число английских войск не превосходило 15-ти тысяч человек. С учетом 25-ти тысяч турок (которые являлись довольно плохими войсками) силы союзной армии к концу февраля простирались до 120 тыс. человек.

Русская армия в Крыму имела в рядах своих также до 120 тыс. человек, но из этого числа более трети были рассредоточены (находилось в отдельных отрядах напротив Евпатории, в восточной части Крыма, у Керчи и близ Перекопа).

В первые месяцы осады Севастополя союзники считали атаку на укрепления Городской части главной; атаку же на 3-й бастион -вспомогательной; потому, усилия противников были направлены на левый фланг обороны, а на Малахов курган смотрели, как на соседний пункт с 3-м бастионом, не придавая ему важного значения. Однако со временем, понимание важности Малахова кургана среди союзников возрастало, что естественным образом отразилось на их деятельности.

26-го января (7-го февраля) французы отрыли на Сапун-горе 1-ю параллель (на расстоянии около 840 сажень /до 2-х километров от Малахова кургана) и начали постройку двух батарей: одной, в самой параллели (на два 68-ми-фунтрвых и тринадцать 32-х-фунтовых орудий), и другой (для действия против судов в гавани), заложенной позади параллели (на шесть 50-ти-фунтовых мортир). Сооружение этих батарей на голой скале с бруствером из земляных мешков, было делом весьма затруднительным для противника, но его упорство несомненно указывало на намерение неприятеля действовать против Малахова кургана.

Только лишь занятие высот перед курганом могло замедлить проводимые союзниками осадные работы. Для этого необходимо было сначала утвердиться на высотах за Килен-балкой, заняв которые неприятель мог вести огонь во фланг и тыл кургана, чем существенно усложнить его защиту.

Для выполнения и защиты работ по строительству укрепления на Килен-балке, были назначены Волынский полк и три батальона Селенгинского полка под общим командованием храброго и распорядительного генерала Хрущова. Под вечер 10-го (22-го) февраля с Северной стороны в Троицкую балку, на баржах, был подвезен шанцевый инструмент и туры, из которых немедленно был устроен мост через Килен-бухту (для удобного сообщения с Корабельной стороной). На случай внезапного нападения неприятеля, к Килен-бухте были выдвинуты пароходы «Владимир», «Херсонес» и «Громоносец».

В сумерки, полковник Тотлебен и штабс-капитан Тидебель, под прикрытием секрета пластунов, произвели разбивку редута. С наступлением ночи, генерал-майор Хрущов, пройдя с Волынским полком по Саперной дороге, рассыпал цепь стрелков перед мостом и поставил батальоны полка (в колоннах к атаке) по обе стороны редута. Назначенные на работу три батальона Селенгинского полка, перейдя через Килен-бухту по мосту, и взяв инструмент и туры, зашли на гору, и принялись за работу (имея при себе ружья, на случай внезапного нападения неприятеля). Сооружение редута вызвало огромные затруднения (из-за грунта: скалистого, покрытого лишь тонким слоем земли). Почти вся работа велась кирками. Однако к рассвету, туры на контрэскарпе74 были-таки наполнены землей, и можно было работать во рву, не подвергаясь ружейному огню. В ту же ночь, каждая из ротных колонн Волынского полка построила по одному ложементу на 25 человек, а на рассвете эти ложементы были заняты штуцерными Волынского же полка. В это время неприятель, наконец, заметил работы, и открыл огонь, но не причинил почти никакого вреда.