Михаил Королюк – Спасти СССР. Адаптация (страница 56)

– За репутацию беспокоишься? – усмехнулся через силу и опустил на пол сумку.

– Да что мне та репутация, – отмахнулась Софья, прикрывая дверь, и небрежно дунула вверх, прогоняя свалившуюся на глаз прядь светлых волос. – Да и чем ты ей можешь навредить?

– Ну вот и славно, – легко согласился я, передавая торт. – А чай в этом доме найдется?

В животе у девушки протяжно заурчало, и она ойкнула – негромко и смущенно.

– Брось, – махнул я рукой и наклонился, расстегивая молнии на сапогах. – Между нами, врачами, говоря, что естественно – то не безобразно.

– А это в честь чего вообще? – Софья демонстративно покачала тортиком.

– Пятница тринадцатое, – меланхолично пожал я плечами, распрямляясь. – Порой в такие вечера творятся страшные злодейства и великие непотребства.

Она неожиданно зло прищурилась:

– Так, ребенок, может, мне лучше прямо сейчас тебя за дверь выставить? С твоими подростковыми фантазиями?

Я неторопливо повесил куртку на гвоздь и обернулся, стараясь придать своему голосу убедительности и укоризны:

– Поразительно, как в такую очаровательную головку могут приходить столь похабные мысли? Да еще по столь незначительному поводу…

Софья побуравила меня взглядом исподлобья. Видимо, я прошел какую-то проверку, потому что спустя пару секунд она начала краснеть. Посторонилась и смущенно забормотала, глядя куда-то в пол:

– Проходи… Я сейчас чай… Только лук доварю, там уже почти готово.

– Лук? – заинтересовался я. – Французской кухней балуешься?

Мы склонились над эмалированной кастрюлькой, парившей на электрической плитке.

– Вот. – Девушка подняла крышку, показывая.

Там в побулькивающей желтоватой жижице лоснилась мелко порубленная луковица.

– Ага, суп с плавленым сырком, – догадался я, принюхавшись. – Лук, морковка, картошка и вареная колбаса?

– Здесь упрощенная рецептура. – Софья швыркнула с ложки, пробуя готовность. – Только лук. Вряд ли ты настолько голоден… Ты как вообще меня нашел?

– Будешь смеяться, – я завертел головой, осматриваясь, – но прием «родственник из провинции» в твоей регистратуре сработал. Главное, пожалостливее шмыгать носом… Сколько тут у тебя, метров десять есть?

Высокий потолок был свежевыбелен, вдоль стены – односпальная панцирная кровать, прикрытая узорчатым покрывалом, на полу – тонкий матерчатый половик. В общем, чисто и опрятно, даже несмотря на кривовато поклеенные обои. Да и сама Софья в легком домашнем халатике и в теплых тапках на три размера больше выглядела неожиданно уютно.

– Девять. – Она тоже заозиралась. – Это еще ничего, за стенкой четыре с половиной, да на семейную пару с младенцем.

– Весело, – заметил я и прошел дальше, к столу.

Обои над ним пестрели надерганными из журналов картинками, преимущественно с Мироновым, Тихоновым и Делоном.

– Крас-с-савчики… – протянул я, разглядывая. Вышло неожиданно желчно.

– Ого, ревнуешь? – мурлыкнула девушка, расслышав интонацию. Губы ее изогнуло ехидцей.

– К бумажкам? – задрал я одну бровь и смерил Софи высокомерным взглядом, а потом фыркнул: – Глупости какие, – и неожиданно почувствовал, как заливает жаром щеки.

Да что за черт! Проклятый возраст…

– Мальчишка, – протянула она насмешливо, откровенно любуясь моими пылающими ушами.

– Ну да, не девчонка, – подтвердил я торопливо. – Нормальная реакция. Согласись, было бы гораздо хуже, если бы я краснел, исподтишка любуясь товарищем по парте.

Софья опустила глаза и чему-то улыбнулась. На обращенной ко мне щеке проявилась милая ямочка.

Заглянула в чайник:

– Есть водичка, не надо идти. Ладно, давай чай с тортиком пить, а супчик мой пусть настаивается на завтра. Или даже на послезавтра.

Софья попыталась разрезать столовым ножом бечеву на коробке.

– А нормальный нож в доме есть? – отодвинул я ее вбок. – Этим только головы мухам отпиливать…

Она побренчала чем-то в ящике стола, а потом извлекла на свет божий проржавевшую по краю железяку, наполовину обмотанную потертой темно-синей изолентой.

Я закатил глаза и с безнадежностью в голосе уточнил:

– Бруска точильного, конечно, нет? – А потом вернул должок за «мальчишку», снисходительно протянув: – У, женщина.

Справились в итоге. Я накромсал, иначе это не назовешь, торт, Софья заварила в литровой банке крепкого чая, и мы бодро стартовали.

Первый кусок закончили ноздря в ноздрю, но на втором Софья решительно вырвалась вперед: я уже неторопливо ковырял чайной ложкой в жирном шоколадном креме, а она продолжала перемалывать безе с настойчивостью оголодавшей саранчи. Дальше я и вовсе паснул, осоловело откинувшись на спинку. Она же приступила к третьей порции, но тут завод кончился и у нее: смотреть на торт с вожделением во взоре еще могла, но есть – уже нет.

Я, расслабившись от сытости, беззастенчиво разглядывал девушку и делал то, чего обычно старался избегать: думал о себе.

Кто, в сущности, я есть? Что за странное создание из меня получилось: и не подросток с опытом взрослого, и не взрослый в теле подростка? Откуда это сочетание несочетаемого?

Неукротимость желаний, что заставляет делать глупость за глупостью и получать от этого болезненно-сладкую радость, – да вот хоть прямо сейчас. И рядом с этим вроде бы взрослое стремление взять на себя ответственность за кого-то еще, прикрыть, приписать за собой – не за красивые глаза и не в надежде на тварное тепло, а просто так, для себя, для души…

Странная, однако, получилась из меня химера. «Его превосходительство зовет ее своей, и даже покровительство оказывает ей», – выстучал я пальцами мелодию из водевиля.

Софья тем временем доклевывала крошки безе со дна коробки.

– Как семечки, – призналась, смущенно улыбнувшись. – Не могу остановиться.

Наконец она отложила ложку. Оперлась локтями на стол, сложив кисти перед ртом, и чуть подалась вперед. Взгляд стал игриво-снисходительным:

– Ну расскажи, что принес в дневнике за четверть? Что по поведению? Девочек в классе не обижаешь?

– Об оценках, значит, хочешь поговорить, – сладко улыбнулся я в ответ.

Софья тревожно заерзала на стуле, что-то учуяв в моем тоне. Я выдержал паузу и продолжил:

– Давай расскажи тогда, почему не даешь больным указание аспирин молоком запивать.

Она открыла рот, собираясь что-то сказать… И закрыла. Потупилась и потянулась долить чая в наполовину полный еще стакан.

Я тихо порадовался. Умение вовремя промолчать дается лучшей половине человечества настолько плохо, что редкие исключения из этого правила заслуживают особо бережного отношения, наподобие существ, внесенных в Красную книгу.

– И мне добавь, – закрыл я тему и еще раз покрутил головой, вглядываясь уже в детали.

Со шкафа, что отгораживал кровать от двери, на нас свысока поглядывал видавший виды рыжий чемодан с округлыми латунными уголками-накладками. Из-за него высовывались рукояти бамбуковых лыжных палок с потертыми лямками. На открытой сушилке на подоконнике – посуда вразнобой. Среди нескольких алюминиевых ложек и вилок откровенно столовского вида выделялся своим добротным блеском штопор. Стопка разномастных книг рядком.

Я пригляделся к названиям на корешках и поперхнулся.

– Ох, боже мой… – схватился за голову. – Какой же я идиот!

– Есть такое, – согласилась Софья степенно. – А как догадался-то?

Я обескураженно потер лоб кулаком. Сколько сил брошено не на то, сколько времени протекло зазря между пальцами… А ведь мог бы и сам сообразить, без подсказки!

– Ты стенографию изучаешь? – спросил у девушки.

– Что? – Она явно не ожидала этого вопроса. – Ну да, ходила на курсы.

– Сложно? – спросил я, чтобы что-то сказать. Какая на самом деле мне разница, сложно или нет? Для меня – нет.

Эх, а ведь мог бы на каникулах не строчить тетради стопками, а стенографию изучить, и те же самые обзоры просто полетели бы, еще и время осталось бы…

Я разочарованно вздохнул и прислушался к объяснениям.

– …сокращенное написание букв, большую часть гласных выкидываем, на окончание слов по одному из специальных символов – и сразу раз в пять запись идет быстрей. Смотри! – Софья с энтузиазмом выхватила из стопки тетрадь и потрясла ею перед моим носом. – Вот мой конспект последней лекции в Малом Эрмитаже по прерафаэлитам – два часа всего на трех листах уместилось… Что?