Михаил Королюк – Спасти СССР. Адаптация (страница 58)

– Финские, как раз для нашего климата. – Засунул руку внутрь: – У-у-у, какая толстая меховая подкладка! Сами из натуральной кожи, носиться будут долго. А фасон новый, в городе почти ни у кого еще и нет…

– Нет, ты точно псих, – заулыбалась Софья. – Ошибся тот товарищ.

– Псих так псих, – покладисто согласился я. – Зато нескучный, верно?

– Эх, Буратино… – протянула она с какой-то непонятной интонацией и взялась за каблучок.

Я не отпускал.

– Э, ты что! – Девушка подергала посильней. – Лисе не веришь?!

– Лисе верить – себя не уважать!

– Да отдам я, – взглянула она серьезно.

– Да знаю я, – откликнулся в тон и отпустил голенище. – Меряй, да пойду.

Никогда даже не предполагал, что женщина может влезть в сапоги за восемь секунд (и это с извлечением бумаги из носка), но Софи справилась.

– Так… – С отрешенным взглядом она прошлась по комнате взад-вперед. – Так. Чуть тесноваты в пальцах…

Я встревожился:

– Менять надо?

– Нет! – Софья аж отшатнулась. – Нет. Мех утопчется, нормально будет.

Поставила сапожки на стол, окинула их влюбленным взглядом и прищурилась на меня с подозрением:

– Сколько?

– Восемьдесят, – быстро ответил я.

Наверное, сфальшивил, потому что Софья посмотрела с укоризной и поджала губу. Мы поиграли в гляделки, и я победил.

– Ладно. – Она выглядела недовольной, и я поразился: «Как?! Ну вот как им удается нас еще и виноватыми в таких ситуациях оставить?!»

– Ладно, – повторила Софья, а потом предложила с наигранной угрозой в голосе: – Тарелку супа?

– Понял, – кивнул я и поднялся. – Не дурак, чай. Здесь добро причинил, пойду посмотрю, где еще какому ребенку слезинку утереть можно.

Уже когда я занес ногу над порогом, на плечи мне легли две ладошки.

– Спасибо, – тихо-тихо шепнула Софи мне в затылок, и от выдохнутого тепла по спине побежали мурашки.

– Обращайся, – кивнул я, не оборачиваясь, и зашагал в полутьму.

Воскресенье 15 января 1978 года, вечер

Ленинград, Измайловский проспект

– Андрей… – Папа зашел ко мне в комнату и озадаченно помахал в воздухе почтовым конвертом. – Ничего не пойму… Это случайно не тебе письмо? От… – Он бросил преисполненный недоверия взгляд на обратный адрес и с отчетливым сомнением в голосе прочел: – От Канторовича.

– О! – обрадованно подскочил я на стуле, разворачиваясь. – Давай!

– Понимаешь, – папа отдал письмо и присел рядом, на кровать, – я подумал, что это мне, просто имя с отчеством перепутали местами, и вскрыл.

– Да ничего страшного. – Я великодушно отмахнулся и торопливо вытащил сложенный вчетверо лист.

– Письмо-то я прочел. – Папа продолжал внимательно смотреть на меня.

Я с трудом оторвал взор от бумаги:

– Ругает за нахальство?

– Отнюдь, – усмехнулся папа. – И это удивительно. Ты что, в самом деле накопал новое?

Я потеребил кончик носа:

– Мне показалось, что да. Вот послал на перепроверку.

– А чего сразу академику-то? Поближе никого не нашлось?

– Пап, это его направление. А то, что я нарыл, растет именно из его статей.

– Это не важно, – качнул он головой. – Так не делается. Надо было со мной посоветоваться, я б нашел для начала кого попроще для проверки.

– Ну да что уж теперь… – Я перестал сдерживать победную улыбку и покосился на лист.

– Да читай уж, я подожду, – понимающе усмехнулся отец.

Я развернул лист. На нем четким, почти каллиграфическим почерком было написано.

Уважаемый Андрей Владимирович!

Я с большим интересом и удовольствием ознакомился с Вашей работой. Она, несомненно, заслуживает скорейшего опубликования в одном из центральных журналов. На мой взгляд, ее после незначительной доработки под требования редакции следует передать в «Функциональный анализ и его приложения» (уверен, Израиль Моисеевич так же высоко оценит Ваш подход). Поскольку журнал, как Вы знаете, переводной, то этого будет достаточно для закрепления приоритета нашей советской школы – этот вопрос, безусловно, актуален применительно к Вашей статье. Второй вариант, более длительный в плане сроков опубликования статьи, – это «Journal of Functional Analysis». С удовольствием готов рекомендовать ее туда, если Вы решите пойти по этому пути.

Кроме того, было бы очень славно, если бы Вы смогли выступить с расширенным докладом на одном из наших семинаров в Москве. Для меня очевидно, хоть об этом прямо в статье и не говорится, что Вами намечена определенная программа исследований открывшегося направления, и тут явно есть что обсудить и о чем поспорить.

Я готов направить в Ваш институт письмо с просьбой откомандировать Вас на такое мероприятие в удобные для Вас сроки. В случае Вашего согласия напишите, кто Ваш научный руководитель.

Ну и, конечно, с нетерпением ожидаю личного знакомства.

– И толстый-толстый слой шоколада… – пробормотал я довольно и свернул было письмо, но тут же опять раскрыл и принялся перечитывать, смакуя каждое слово.

Улыбка на моем лице продолжала жить своей жизнью, то растягивая рот до ушей, то превращаясь в сардонический оскал.

– Ну ты даешь! – Папа с восхищением хлопнул себя по колену и с гордостью посмотрел на меня. – В пятнадцать-то лет! Я думал, что в пределах институтского курса уже все истоптано по сто раз. Да как в голову-то пришло?

– Представляешь, проглядели, – развел я в недоумении руками. – Нужен был взгляд дилетанта на заезженную тему. А так тут никакой особо высокой математики нет. Можно любому студенту с матмеха объяснить почти на пальцах.

– О-хо-хо… Дела… – протянул папа и поднялся на ноги. – Бери письмо, пойдем маму радовать. И это… Ответ давай вместе писать будем.

Понедельник 16 января 1978 года, день

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Класс, в котором наша группа уже не первый год грызла английский, прилепился под школьной крышей, словно ласточкино гнездо – тесное, но уютное. Смотрел он, хмурясь из-под нависающего желоба водостока, прямо на север, и солнечные лучи проникали сюда лишь два-три месяца в году.

Зато из растущих прямо от пола окон открывался панорамный вид на лабиринты ленинградских крыш. Казалось порой, что эта уходящая к горизонту чересполосица ржавых листов хранит в своей памяти все блюзы, что годами выколачивали из жести беспощадные питерские дожди.

Но сейчас все горизонтали зализаны снегом. Лишь кое-где встают на дыбы старые стены и рвут своей темно-желтой охрой это белое безмолвие, словно напоминая нам об особом ленинградском гоноре.

Я высмотрел в этой мешанине маковку колокольни, что пристроил Кваренги к Владимирской церкви, и стал мысленно распределять в пространстве хронотопы: вот тут, правее, скрывается Музей Арктики и Антарктики, втиснувшийся в единоверческий храм странной, почти кубической стереометрии. Через квартал от него – фабрика Крупской, и поэтому при западном ветре здесь умопомрачительно пахнет шоколадом. Чуть левее же сходятся Пять углов. Быть может, прямо сейчас там, в закусочной «Дрова», на вечно мрачной улице Рубинштейна неторопливо похмеляется еще не уехавший Довлатов.

А вот за той трубой с осыпающейся штукатуркой – последняя квартира Достоевского, и обстановка вокруг нее на редкость соответствующая: у ограды недействующей церкви просят милостыню калеки, отираются у рынка дешевые проститутки, деловито проходит сам рыночный люд, жесткий, тертый жизнью. Забавно получается: это, пожалуй, самый несоветский пятачок города.

– …Дюха, – развернувшаяся со своей парты Тома потеребила меня за рукав, – ты что застыл?

– А? – очнулся я от дум.

Взгляд ее был исполнен укоризны:

– Сидишь с остановившимся взглядом, не откликаешься… Смотришь не на меня. – В глубине ее глаз резвились бесенята. – Я тебя спрашивала, сможешь ли сегодня в семь вечера ко мне зайти?

– Да я и раньше могу! – сразу воспылал я энтузиазмом. – А что будет? Родители уйдут в театр до полуночи и бабушку с собой прихватят? Ну наконец-то!

Своего я добился – на Томиных щечках заиграли столь любезные мне улыбчивые ямочки.