Михаил Королюк – Спасти СССР. Адаптация (страница 48)
Кузя опустила глаза, а потом присела на корточки и полезла пристраивать перламутрового крота к основанию нижней ветки.
– Знаешь, – так же негромко сказал я, глядя на нее сквозь ель, – чем хорош именно советский Новый год?
– Ну, – остановилась она, – чем же?
– Всеобщим ощущением того, что все лучшее еще впереди, – сформулировал я.
Игрушка встала на место. Теперь крот, казалось, тревожно озирался, спрятавшись за ствол.
Кузя посмотрела на меня из-под елки взглядом подраненной газели и ответила в тон:
– Значит, я вот уже второй раз буду встречать не советский Новый год. – Она вылезла, поправила слишком свесившиеся бусы и севшим голосом подвела итог: – Такой вот праздник и такая вот сказка.
Я дернулся, ведомый противоречивыми порывами. Нет, умом-то я понимал, что собираюсь сделать глупость, но успокоил себя, мысленно шепнув: «Решай сердцем».
Кузя принялась отряхиваться, старательно не глядя на меня.
– Встань сюда, – приказал я ворчливо, указывая на свободный участок пола под люстрой.
– Ты чего? – Она взглянула на меня почти испуганно.
Я молча достал из кармана скрученный портняжный метр и, взяв за кончик, напоказ распустил. Пошел, обходя девушку по кругу, придирчиво рассматривая с ног до головы. Да на нее почти все отлично сядет, но надо выбрать что-то одно, ударное. В голове замелькали варианты один соблазнительнее другого. На такую фигурку шить, право, сплошное удовольствие.
Кузя поворачивала голову, провожая меня взглядом, и недоверие в нем сменялось разгорающейся надеждой. Когда я зашел за спину, она опустила голову вниз и неожиданно громко шмыгнула носом, но тут же прерывисто втянула воздух и вскинула голову. Я вышел с другого бока: ее глаза блестели сильней обычного, но она смотрела на меня с вызовом, словно боясь насмешки над секундной слабостью.
– Мы будем строить корабли. Большие, серые корабли, – сказал я веско.
– Что? – поразилась Кузя, распахнув глазища на пол-лица.
– Давай уж корму замерим, – ухмыльнулся я.
– С-с-соколов!
– Да-да… И торпедные аппараты…
Ноздри у Кузи начали гневливо раздуваться, но в глазах заискрился долгожданный смех.
Сначала в меня полетела растрепанная упаковка ваты. Потом схваченный с чьего-то стола тяжелый угольник. Потом ей под руку попалась увесистая, словно бильярдный кий, указка, и я счел за благо осуществить тактическое отступление за диван.
– Удушу, зараза мелкая! – с азартом вскричала Кузя и полезла через него, неумело обозначая фехтовальные движения.
– Я уже крупная зараза, – хрюкнул я, пытаясь укрыться за спинкой.
– Да все равно! Скотина! Все ж нервы вымотал! – Кузя орудовала указкой, словно это кочерга, а ей надо вытащить залетевшую под диван тапку.
Я изловчился и перехватил указку, а затем дернул на себя. Это возымело неожиданный эффект – вместо того чтобы выпустить деревяшку, Кузя вцепилась в нее обеими руками, а затем начала заваливаться на меня вместе с переворачивающимся диваном.
– Ох… – выдохнул я, когда ее колено чувствительно воткнулось мне в живот. – Какая ж ты неласковая…
– Ох… – вторил мне от двери Зиночкин голос. – А у вас тут сказка в самом разгаре, как посмотрю. Аж душа поет.
– Ох… – Кузя поднялась с меня, одернула юбку и повторила когда-то данное обещание: – Ты у меня взрыднешь, Соколов.
Глаза ее сияли.
Кабинет был огромный, под триста метров. Четыре высоких окна смотрели с последнего этажа Сената на Арсенал и поверх его крыши – на самую высокую в Кремле рубиновую звезду Троицкой башни. Посередине, в простенке между окнами, – портрет Маркса, напротив, на длинной светлой стене, – Энгельса и Ленина. Мебель, окна – все из светлого ореха, лишь пол дубовый. Длинный стол для совещаний со знаменитыми на всю страну часами в форме штурвала. В самом углу еще один небольшой рабочий стол.
Но хозяин кабинета предпочел сесть за маленький кофейный столик, что стоял под портретом Ильича. Компанию ему составили два старика, похожие, как братья, – сухие, жилистые, с костистых лиц смотрят одинаково светлые глаза, а в речи неуловимо скользит прибалтийский акцент. Только и разницы, что один из них лыс и глаза его глядят холодно и оценивающе, словно выискивая цель, и даже Генеральному от этого бывает неуютно; по лицу же второго, что с залысинами, скользит робкая, будто неуверенная улыбка, а глаза все время норовят застенчиво посмотреть вбок.
– Ну хватит уже, Арвид Янович, – буркнул ему Брежнев. – Возвращайтесь.
– Что? – встрепенулся Пельше, а потом робко улыбнулся: – А, сейчас…
Он помял ладонями лицо, словно пластилин.
– Проклятье, пристает, потом и не отодрать… Самое страшное, что внутрь передается, – пожаловался Пельше. – Я себя таким и чувствовать начинаю – слабым и неуверенным. Яну хорошо, маскироваться не надо.
Пельше от лица отвел руки и чуть погримасничал:
– Ну вот, другое дело. – Он улыбнулся по-волчьи, и даже голос его окреп, а в глазах вдруг проявились светло-голубые льдинки.
– Конспираторы хреновы, – добродушно усмехнулся Брежнев. – Ладно, товарищи, давайте к делу. Что у нас происходит по объекту «четырнадцать»?
– Леонид Ильич, – начал докладывать Пельше, – нам известно, что объект проявляет систематическую активность, однако поиски его пока ни к чему не привели. Более того, насколько нам видно и слышно, нет и перспективных направлений. Надежды только на ошибку объекта. Юрий Владимирович бросил на операцию значительные силы, но традиционные методы результата не дают. Определенную активность проявляет и МВД, однако у них и возможности не те, да и исходной информации намного меньше.
– Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы нашей столицы, – подвел черту Янис.
– Кто у Юры работает по объекту? – уточнил Брежнев.
– Борис Иванов, возможно, с привлечением Питовранова, – отозвался Пельше.
– Угум-с, – сказал Леонид Ильич и прикрыл глаза, о чем-то задумавшись. Потом приоткрыл один и неожиданно остро глянул на Яна: – Ты только не вздумай с моим Боренькой что-то учудить.
– С ним учудишь… – махнул тот рукой. – Он сам кого хочешь учудит. Вон как генерала этого из ПГУ по весне…
– Вот и не трогай. Он мне нужен. Ладно… Давайте, Арвид Янович, к основному.
Пельше понятливо кивнул:
– Признаков нелояльности товарища Андропова не наблюдается. Информация по предателям отработана в полном объеме и качественно. Комитет активно продвигает использование полученной научно-технической информации под видом добытой по линии разведки. Аккумулированные в результате операций на западных биржах финансовые ресурсы самостоятельно и в полном объеме оприходованы в соответствии с принятыми процедурами. Кроме того, отмечены три инициативы Юрия Владимировича, выходящие за рамки компетентности председателя Комитета. Отмечу, что все эти попытки несли для него определенный аппаратный риск, в одном случае весьма значительный.
– Вот как? – блеснул глазами Брежнев. – Интересно, на него не похоже. Ну-ка, где это он рисковал?
Пельше обменялся с Янисом быстрыми взглядами.
– Он сумел заставить Чазова поменять вам снотворное.
Брежнев чуть заметно дернулся.
– Когда? – тяжело выдавилось из него.
– В конце октября. Не волнуйтесь, Леонид Ильич, мы все контролировали, на всех этапах.
– Вот как… – Брежнев пригляделся к своим ладоням, словно обнаружил там что-то новое. Потом повторил: – Вот как… А ведь мне действительно два месяца как стало заметно лучше. Просыпаюсь теперь человеком, и нет такого, чтоб весь день туман в голове. Поверите, раньше по полдня как в тяжелом полусне ходил, а там опять эта ночь проклятущая накатывает…
Леонид Ильич подвигал плечами, словно разминаясь, потом уточнил:
– А как заставил-то? Чазова?
– Припер к стенке подборкой исследований о вреде барбитуратов в пожилом возрасте. А потом написал расписку, что берет ответственность за смену препарата на себя.
– Вот даже как! – Брови Брежнева удивленно поползли вверх. – Да… Не ожидал такого от Юры, никак не ожидал. Ради меня рисковал, значит. Молодец. Это… Это сразу снимает многие вопросы к нему. – Он помолчал, покачивая с недоумением головой, а потом спросил: – А еще где вылезал с инициативой?
Пельше молча достал из папки копии протоколов заседаний Политбюро и передал их Генеральному.
Брежнев нацепил на нос очки и быстро прочитал подчеркнутое:
– Да, было дело. Я, помнится, тогда еще удивился, где Андропов и где инфляция… Да, и про Польшу помню, хотя это и по его линии тоже.
Он отложил листы и крепко задумался. Два старика в креслах напротив неторопливо смаковали чай из тонких фарфоровых чашек и ждали решения.
Брежнев с трудом выбрался из кресла и неторопливо прошел к двери кабинета. Высунулся наружу:
– Алексей? Ты сегодня? Дай-ка сигарету.