Михаил Королюк – Спасти СССР. Адаптация (страница 47)

– Вы постарайтесь, чтобы был праздник и сказка. – Ее глаза плавали за толстенными линзами, как рыбки в круглом аквариуме. – И, Андрюша, ты подумай над тем, как Наташу не обижать.

Кузя громко хмыкнула и взглянула на меня с отчетливым вызовом. Я с недоумением пожал плечами:

– Ее обидишь… Р-р-раз, и сразу по пояс.

– Нет, – классная мягко сжала мое предплечье, – ты не понял. Подумай. Идите.

Хотелось еще раз пожать плечами и выкинуть сказанное из головы, но за этот год в школе я уже понял, что наша Зиночка просто так ничего не делает. Советская школа вообще не столько учит, сколько воспитывает, и классная занималась этим по велению души: с удовольствием и вдумчиво, как гроссмейстер при неторопливом разборе отложенной партии. Не удивлюсь, если у нее дома на нас папочки с личными делами за все годы ведутся, и по вечерам Зиночка ищет для нас выигрышные продолжения.

Поэтому я молча взял из кладовки здоровенный, но неожиданно легкий посылочный ящик с елочными игрушками и, повернувшись к Кузе, подмигнул:

– Не боись, девонька, не забижу.

Та крутанулась и горделиво зашагала вперед, показывая, кто тут главный.

Я и не думал возражать. Шел позади, откровенно любуясь изумительными очертаниями. Словно гитара ожила, честное слово, ожила и грациозно зацокала по школьному коридору.

На лицо наползла пошловатая улыбка, и мне пришлось приложить усилия, чтобы ее стереть. С этой Кузей не знаешь, когда к сердцу прижмет, а когда к черту пошлет. Так я в ней и не разобрался, ни в тот раз, ни сейчас, и она продолжает меня удивлять.

Сначала, после Яськиного дня рождения, все пошло в полном соответствии с моими ожиданиями, и когда Наташа зажала меня в уголке для разговора, я не удивился. Она быстро разобралась, что на кокетливое похлопывание глазками я не покупаюсь, некоторое время с огорчением вилась вокруг, словно оса у прикрытой банки с вареньем, и с недовольным гудением удалилась прочь.

Я пожал плечами – исход оказался ожидаемым, и собрался отражать нашествие взбудораженных слухами девочек. Я был готов с легким сердцем отказывать им всем и не видел в том проблемы, но шли дни, никто не подходил, и я впервые покосился на Кузю с чем-то, похожим на уважение. Яся с Томой молчали – это понятно. Ирка достаточно умна, чтобы не ввязываться в подобное, особенно с учетом нашей с Паштетом дружбы. С Паштетом же и Семой я влегкую договорился, и ребята не подвели. Да и не особо интересно им это. Но Кузя, разочарованная в лучших своих надеждах Кузя… Это было непонятно.

Она ходила на приступ еще несколько раз, не приближаясь, впрочем, к черте, за которой я бы мог начать ее презирать, и у нас установилось шаткое, но уважительное перемирие.

Я с трудом оторвал взгляд от гипнотического покачивания ее юбки и постарался настроиться на благодушный лад, разглядывая предпраздничную суету в коридорах.

Вот на подоконнике, поджав ноги, сидит учительница рисования и, прикусив высунутый от старания кончик языка, выводит на стекле новогодний лес и Деда Мороза. Рядом с ней выстроились баночки с разбавленным зубным порошком цветными красками.

Кое-что уже успели сделать снятые с урока сразу после длинной переменки средние классы: с оконных ручек свисали самодельные бумажные фонарики, а к стеклам были прилеплены крупные кружевные снежинки, вырезанные из сложенных в несколько раз листов.

Теперь же пришла очередь старших классов развесить на лесках кудри серпантина и самодельные, склеенные из разноцветных бумажных колечек гирлянды. Шум, смех, кто-то уже жжет принесенные из дома бенгальские свечи.

– …мама вчера мандарины… – выцепил мой слух из гомона чей-то радостный голос.

Я невольно кивнул головой. Ну да, так и есть. Для многих в СССР мандарины созревают раз в году, только в конце декабря, и этот сезон урожая краток, но впечатляюще ярок.

Вот и наша мама вчера пришла вся радостно-возбужденная и торжественно водрузила на кухонный стол сумку аж с двумя килограммами мандаринов, после чего гордо посмотрела на нас – точь-в-точь как кошка, выложившая перед хозяином рядком придушенных за ночь грызунов.

Мандарины были холоднючими, с характерной вмятинкой на попе и с черными ромбиками с надписью «Marуc» на некоторых из них. Потом они отогрелись и начали источать просто обалденный запах. Мы ходили вокруг них кругами, и мама, поколебавшись, выдала по одному, сказав при этом:

– Шкурки не выбрасывайте, буду моль пугать.

Мы торопливо очистили фрукты и впились в изумительно сочную, брызжущую освежающим соком мякоть, а потом еще некоторое время многозначительно молчали, наслаждаясь постепенно истончающимся вкусом. Воистину, хорошо, но мало.

Мы зашли в безлюдную комнату. Кузя закрыла дверь, и стало тихо. Обернулась:

– Ну, налюбовался, пока шел?

– Ох и язва ты, Кузя, настоящая язва. Бедный твой будущий муж, – с сочувствием к этому несчастному человеку закатил я глаза к потолку.

– Да что бы ты понимал! Мой муж будет счастливым человеком, – вдруг вырвалось у нее, и слова эти прозвучали так неожиданно искренне, что у меня брови полезли на лоб.

– Мм… – промычал я, пристально разглядывая Кузю. – В целом я догадываюсь, о чем ты.

– Дурачок. – Она улыбнулась и соблазнительно отвела плечико назад, но в глазах ее блеснуло холодное презрение. – Не тем думаешь.

– Да нет, – примиряюще выставил я ладони. – Я думал не о том, о чем подумала ты, что подумал я.

Кузя посмотрела на меня с большим сомнением, но я был спокоен, словно гладь горного озера. В глазах ее мелькнул было какой-то новый интерес, но тут же сменился опаской, а потом вернулась пробующая свои зубки молоденькая стерва.

– Так ты работать собираешься, Соколов?! – вызверилась она на меня.

Я промолчал. Поставил коробку на стол и снял расстеленную сверху пыльную пожелтевшую газету. Под ней россыпью лежали елочные игрушки, настоящие, из хрупкого стекла, которые надо брать бережно и вешать осторожно. Тут же были бусы из разноцветных стеклянных трубочек и шариков и самодельная гирлянда из лампочек, окрашенных цветными лаками. Были даже старые игрушки из прессованного картона.

– Подавай игрушки, – спокойным голосом велела Кузя.

«Надо же, моментально вошла в берега. Вот уж точно, молчание – золото».

– Вешать буду я, ты все испортишь, – сварливым тоном ненаскандалившейся вволю супруги опровергла она мои измышления.

– Как будет угодно прекрасной госпоже, – фыркнул я благодушно и вытащил из картонной коробки матрешку на прищепке в платочке из тонкого поролона. – Держи. Только подожди, я сначала гирлянду повешу.

Сделал свое дело и отошел, освобождая место у елки. Кузя молча пристроила игрушку поближе к стволу.

– Забавно, – повертел я в руках две следующие, тоже на прищепках. – Смотри: восточный принц и восточная красавица. На, пристраивай.

Заглянул в коробку, выбирая следующее украшение. Взять трехцветный светофор или избушку с белым напылением на крыше? Или шар-фонарик с круглой впадиной?

– Эй! – удивился я, повернувшись. – Вместе их вешай.

Кузя отрицательно помотала головой.

– Это же пара подобралась! – настаивал я.

Она упрямо присобачила принца на противоположной от красавицы ветке.

– Вот. – Кузя отошла и посмотрела на дело рук своих. – Теперь можно гадать, встретится ей принц или нет. И если встретится, то где. Как посмотрит, что скажет… Как за ней побежит…

– Ну могла бы на Новый год и подсобить людям, – пробурчал я и протянул ей следующую игрушку.

– Нет-нет-нет… Пусть сами, по-настоящему, как в жизни. А в жизни, знаешь ли, принцев рядом не бывает.

– Проверяла? – с насмешкой спросил я.

– Да прячутся, мерзавцы. Маскируются. – Кузя искоса мазнула по мне взглядом.

– А чего тебя все на принцев тянет? – уточнил я, роясь в коробке.

– Это разве ненормально? – искренне удивилась она.

– Среди пролетариев, говорят, очень приличные мужчины встречаются.

Кузя громко, от души засмеялась.

– Юморист ты, Дюша, – сказала она, отвеселившись.

– А что? – не отступался я. – На заводе высококлассный рабочий не хуже профессора получает.

– Не в деньгах счастье, – поразила меня Кузя, а потом взглянула снисходительно. – Ты как ребенок. Где-то уже совсем взрослый, даже удивляешь, а где-то… А, давай следующую.

– Нет, объясняй. – Я вложил ей в ладонь золотистые колокольчики.

Кузя потрясла ими, звук был тусклый.

– Деньги, конечно, должны быть, – пояснила она деловито. – Но этого недостаточно. Их еще надо иметь возможность потратить. Да и не все деньгами можно купить.

– Понятно, – протянул я разочарованно. Стеклянные трубочки бус тонко звенели у меня в руках. – Материалистка. Держи.

Странно, но Кузя не обиделась, не взвилась, не закричала, лишь пожала плечиками. Дальше мы работали молча, думая каждый о своем, и скоро в коробке показалось дно.

– Хватит, – сказала Кузя, заглянув внутрь. – Остальное будет лишним. Вот, еще вот эти три повешу, и все. А ты за вату берись.

Я стал послушно раскидывать на ветки лоскутки. Очень медитативное занятие.

– А знаешь, мы до школы в гарнизоне жили, – неожиданно вполголоса поведала Кузя, мечтательно уставившись на елку. – Я каждый Новый год верила папе, что ракеты после курантов пускают в мою честь. Махала в окно рукой и чувствовала себя принцессой. Папка у меня молодец был.

Я стоял, механически отщипывая кусочки ваты, и бездумно бросал их на хвою. Зла не хватало на прилипшую к моему лицу нейтральную полуулыбку – сначала я не сообразил ее стереть, а теперь было явно поздно.