Михаил Корин – Посольство в Египет (страница 7)

Вероятно, благодаря неустанной помощи побратима я скоро начал делать большие успехи в учении. Но помимо главного Монту познакомил меня с двумя развлечениями, которым я отдал должное.

Во-первых, он научил меня удивительному способу ловли вида речной рыбы, название которой переводится как "зубатка". Вначале берется кусок дерева определенной, очень мягкой породы и величиною всего с ладонь. С краю в нем проделывается отверстие, через которое продевается крепкая и тонкая веревка. Эта снасть кидается в воду недалеко от берега и подергивается за веревку. Вскоре обязательно появляется зубатка и вонзив в кусок дерева длинные свои зубы уже не может их оттуда вынуть. Ловцу остается вытащить ее на берег, но в этом и состоит вся трудность, ибо тут нужны и сила и искусство одновременно. Вытянуть эту крупную рыбу из воды это все равно, что усмирить строптивого козла. Увлекательное занятие, но и оно не сравниться с гонкой на египетской боевой колеснице. Кстати, со временем я даже научился охотиться на ходу управляя ею. Занятие, безусловно, опасное для неумеющего, но зато дух захватывает! Египетская колесница, подобия которой мы не знали в Трискандии, это просто совершенная боевая машина, созданная для атаки строя противника, и рассчитанная на одного или двух воинов. Она столь легка, что я без напряжения одной рукою отрывал ее от земли. Сделанная из тонких, но прочных реек и досок, склеенных между собою и скрепленных шипами, – точно таким же способом изготовлены и колеса! – по способу изготовления она напомнила мне мост через Рас. Спицы колес, проклеенные и твердые, будто железные, хорошо гнулись и потому колесница пружинила и совсем не тряслась на камнях и кочках саванны даже на хорошей скорости, когда горячие египетские кони несутся и просто страшно править ими.

Тряски при быстрой езде почти не ощущалось и колесница летела едва касаясь земли. Однако управлять ею можно было только стоя на носках и при этом еще действовать копьем, что я назвал бы великим воинским искусством.. Между двух колес расстояние в три шага мужчины, вот почему она достаточно устойчивая. Единственное, чего я по-настоящему вначале опасался, так это на ходу свалиться наземь и действительно неоднократно падал, пока не научился. Но Монту с самого начала запретил мне нестись во весь опор, иначе это окончилось бы плохо. Много раз, явившись свидетелем моих позорных падений, он неизменно сохранял серьезность, хотя я понимал каких трудов ему это стоило. Я бы на его месте не мог сдержаться, и я так благодарен ему за чуткость.

В Трискандии подростки и девушки стреляют из луков, похожих на египетские, таких же легких и слабых. Их лук – удобная игрушка для ближнего боя на сто-двести шагов и скорострельная. Наши боевые луки разят на пятьсот, но почти никто из египтян не мог достаточно растянуть тетиву для выстрела. Тут необходима настоящая медвежья сила, которой они, как правило, не обладают вследствие природной хрупкости своей. Кроме того, средний египтянин еще и ниже среднего арийца на голову. Но отдам должное своему побратиму – через полгода занятий под моим началом он хорошо стрелял из нашего лука, хотя быстро уставал. Наши занятия обычно проходили в саванне, далеко от города, где мы учили друг друга. Там же, порою, мы вместе охотились.

Еще мы любили ходить в веселые дома. По правде говоря, посещал их я, а он просто из вежливости и дружбы меня сопровождал. Настоящие белые египтяне презирают эти заведения и это занятие и я не без удивления узнал, что, живя всю жизнь в этой стране, он и одного раза до меня не бывал в таком месте. И я спросил его тогда: "Для кого же тогда устроены эти дома с женщинами для всех?" В ответ Монту презрительно усмехнулся: "Не для настоящих египтян". Впрочем, скоро я понял, кто там бывает и сообразил, что они нужны купцам-семитам и тем, что из аборигенов. Ведь все белые египтяне презирают торговать и само это занятие. Множество раз я со своими земляками, пьяными или навеселе, вваливались в какое-нибудь подобное заведение, где всегда встречал хорошо узнаваемые толстые, лоснящиеся лица, курчавые бороды и отвисшие животы. Молча мы выкидывали их всех наружу и только потом чувствовали себя вполне свободно и непринужденно. Помню как однажды пьяный Монту, – иногда и с ним это случалось благодаря моему влиянию, – ударил непонятливого здоровенного, как боров у меня на родине, семита по голове маленькой табуреткой и она разлетелась вдребезги, а купчишка с испуга бросился вон, но запнулся о порог и, как громадный пыхтящий шар, через голову скатился вниз по ступеням. Мы все попадали от хохота и пока мы катались на полу схватившись за животы Монту звонко смеялся в недоумении разглядывая ножку табурета в руке.

Все стихийные разрушения, которые мы сотворили во время увеселений, как потом оказалось, оплачивал он и не желал слушать после наших возражений. Я возмущался явной несправедливостью, но он лишь досадливо отмахивался: мелочи. Однако мелочи оказались немалыми и много добра мы уничтожили: мебели, утвари, вино разбивали прямо в бочках. Со временем я узнал, что Монту очень и очень богат, хотя никак и ни в чем не показывал этого. Потому эти расходы и правда казались ему мелочью.

Надо сказать, что еще в начале нашей дружбы, всего неделю спустя после нашего братания в казарме, все тот же жрец, его приемный отец провел с нами обряд братания по египетскому обычаю. Это произошло в ночном храме, в полной тишине и я ощутил, как по телу моему бегают мурашки, но ровно ничего не понял. Однако в результате мы двое уже и с точки зрения египтян стали как братья согласно обычаю их страны.

Глава 3

ЖРЕЦ

Не является настоящим человеком бегущий от правды. Правда всегда начинается с самого вопрошающего о ней и растет в нем изнутри.

Она не может явиться к нему извне, она – итог жизненного выбора и становится основанием его чести, совести и нравственности.

(Сиа, богиня правды из пантеона египетских богов)

Вчера виделся с Вянтэбором. Его состояние сильно беспокоит меня. Он удивительно быстро растерял интерес к жизни, без которого воин перестает соответствовать своему званию. Когда он не занят как обычно войною или подготовкой к ней, то уж лучше ему пьянствовать или гоняться за женщинами, но только не обрекать себя на одиночество, которое для него губительно!

Когда я посоветовал ему вернуться к прежним увлечениям, он рассмеялся в ответ, но смех его показался мне горьким. Он прекрасно понял меня, но едва ли он что-то поменяет в своей унылой жизни. Я советовал ему завести жену, может, и не одну. Ведь если появятся дети, то это сильно изменит его жизнь и он еще достаточно молод для того – нет еще и пятидесяти. Война не должна занимать все помыслы воина, иначе он глупеет и звереет. Вянтэбор и это понял, улыбнулся мне грустно и ответил, что война давно стала для него просто любимым развлечением, главным после охоты, а потому он не относится к ней совершенно всерьез. Затем, помолчав, он добавил, что женщины ему наскучили оттого, что он видит их насквозь.

–Это не причина для отказа от брака, – отвечал я ему. – Ведь можно видеть насквозь и при этом любить.

– Вероятно, слишком мало таких, – со вздохом отвечал он, – узнав которых продолжаешь их любить.

С последним его возражением я согласился и только посоветовал их искать не ленясь.

Куда делась его неукротимая энергия, так поражавшая меня прежде? Вероятно, воину просто непозволительно знать и понимать слишком многое в этом мире. Это развивает его ум, дает отстраненный взгляд на вещи более подходящий ученому. А воина и ученого очень и очень трудно соединить в одном человеке. Либо он одно – либо другое! Когда-то я испытал впервые на себе влияние научных занятий. Едва получив звание младшего жреца, я вдруг заметил перемены в самом себе, убедился, что все, вызывающее у меня бесконечные вопросы, многие другие люди воспринимают непосредственно, как дети. По этой причине многие из наших обычаев, божественных и потому священных как всегда меня учили, в моем сознании получили простые и ясные объяснения.

В те годы я немало путешествовал, но несколько раз мне довелось участвовать в религиозных церемониях во время календарных праздников, проводимых в основном для невежественных толп аборигенов. Это внушило мне на всю жизнь стойкое отвращение к культу, который мы, белые жрецы, поддерживали ради тех же домашних дикарей. Это также определило мое отношение к жрецам культа, хорехтерам. Они вобрали в себя всю глупость культа, всю непреодолимую его неповоротливость и все предрассудки аборигенов. Боги, по их мнению, воплощены в культе и его предметах, а поскольку и тем и другим управляют они, то, кроме них, нет никого важнее во всей стране. Все хорехтеры, насколько я помню, были из аборигенов, во всяком случае, белые там просто не задерживались. И этому есть простое объяснение. Толпе местных дикарей совершенно непонятны занятия ученых жрецов, зато культ всецело занимает их мысли и чувства, он им понятен. С другой стороны для ученых занятий они совершенно непригодны и это хорошо известно: таковы их расовые особенности. Потому еще в старину предки наши с облегчением передали им это дело, и в результате того произошло столь разительное размежевание внутри нашего жречества, что всегда серьезно меня беспокоило. Я понимал, что точно таким же образом расколото и наше общество, а это грозит нам всем неминуемыми бедами. Я пытался убедить в этом коллег по касте и делал что мог, чтобы отвести беду, но всегда я был одинок в своих предвидениях и призывах. Боги для меня есть неотъемлемая часть живой природы, но часть разумная, подчиняющая себе остальные. Боги дают людям пример самой разумной организации жизни. Но что глупцам до разума? Им необходим культ, а, следовательно, обряд. Вследствие того, оставя глупцам лишенную смысла деятельность на них рассчитанную, я обратился к наукам и путешествиям. С великим удовольствием я брался за любое поручение старших жрецов, связанное с разъездами, жадно набирался впечатлений и опыта, который впоследствии пригождался мне часто и в самых разных делах.