Михаил Кирин – Капля земли (страница 3)

В новогодний, 1972 года, вечер, когда нормальные люди готовились к празднику, мы с другом Сашкой катались на коньках с горки и нам шестиклассникам было безразлично. Однако, мы постоянно наблюдали за старшими братьями, чтобы нас не обманули.

Мой старший брат Сергей и Сашкин Брат Вовик, как-то подозрительно быстро исчезли, а Сашка прошептал: "Я слышал. Они пошли вино покупать."

Во мне проснулся сомелье.

Слова этого я, конечно, не знал, но вина захотел смертельно.

"А давай купим вина и встретим Новый год, как положено"– сказал я. Денег у Сашки не было и мы пошли ко мне домой. В копилке к тому времени собралось немного мелочи и я высыпал все припасы в карман.

Дорога в магазин, как песня сладкая любви, под горку вниз, с улыбкой на лице.

Мы катились на коньках по заснеженной мостовой за новыми ощущениями. За свежей информацией, закодированной в бесчисленном количестве атомов спирта. Мы полагали, что настоящее веселье, по-взрослому, только так и начинается.

Как же мы были правы!

Искры разлетались из-под ног, когда конек прорезал наст и чиркал кремень. Часто подобный фейерверк оканчивался падением и тогда соседские девчонки хохотали, а нам, мальчишкам, было очень стыдно. Но не в этот раз.

Мы вошли в пустой магазин. На витринах бросилась в глаза огромная вареная колбаса, большие круглые головки сыра и черные прямоугольники плиточного чая.

На белых лотках возвышались горы творога, свиного жира, но даже массивные куски сливочного масла нас не заинтересовали. Мы искали алкоголь.

Для конспирации задержались возле прилавка с чаем со слонами, чаем номер 36, чаем номер 72, грузинским, краснодарским, индийским, цейлонским…

А с потолка свисали огромные связки копченых свиных ребер.

Набравшись смелости, мы подошли к винному отделу. Я, как опытный сомелье, внимательно читал название вин. "Вот Яблочное – это слишком просто. Сливовое, Плодовоягодное, Портвейн, Агдам, Солнцедар. Это не для меня.

И тут – бинго. Вермут! Словно бархатное облако укрыло от ненастья. Вера, Надежда и Любовь – концентрат счастья, радости и веселья в одном флаконе.

Я выгреб мелочь из кармана и вывалил перед продавцом. Не хватало семь копеек.

"Не судьба"– подумал я.

Но нет. Если судьба порешила, то непременно подсобит. В эту секунду вошел мужичек, купил вино, уронил сдачу и попросил помочь собрать.

Медяки и серебро со звонким переливом раскатились по коричневому кафелю прокладывая фантастически легкий способ напиться сегодня вина.

Мы помогли дядьке с деньгами. Потом я снова вывалил на прилавок свою мелочь. Теперь хватило на бутылку Вермута.

Я любил свою гору. Наш дом снизу – последний. За то сверху – первый. А выше – лес. Легкие города Грозного. Я, словно хозяин, каждое утро рассматривал нефтехимические заводы слева и высотные дома, кинотеатры, аэропорты справа.

Идти в гору тяжело. На коньках попробуй-ка. А с бутылкой Вермута за пазухой дорога вверх не такая уж и крутая, будь ты на коньках или на лыжах.

Мы вошли в мой дом. В прихожей я срезал крышку и налил полную кружку вина. Яркий, терпкий запах шибанул по мозгам. Густая кровавая жидкость. "Надо закусить!" – осенило меня.

В углу прихожей стояла пузатая бочка, cтянутая железными обручами. Летом мы с братом носили воду в бидончиках c нижних дворов, чтобы наполнить ее водой и бочка не рассохлась. Отец нагрузил работой, ссылаясь на то, что мы заквасим в ней огурцы на зиму.

И вот свершилось! Я торжественно сдвинул крышку и вытащил огромный огурец. Я полагал, будет очень круто закусить именно соленым огурцом, как в мифах и легендах нашего народа.

"Саша, пей! "сказал я. "А давай ты первый пей, а я потом допью"– ответил настоящий друг.

Я тут же решительно влил в себя большую кружку Вермута, закусил огурцом и передал кружку, как эстафету на марафоне.

На дне плескались остатки счастья, оставляя бордовые ободки на белой эмали, словно таинственное послевкусие, призывающее не прощаться надолго, а обязательно встретиться снова.

Саша допил вино в три глотка и мы вышли на улицу кататься на коньках.

Кое-как мы докатились до Сашиного дома, где ему захотелось спать и он исчез.

Я снова поплелся вверх. Мне было весело и приятно. Я падал на снег, вставал и снова падал. "Совсем не больно", думала моя пьяная голова.

"Сугробы такие мягкие, а снежинки такие теплые. Как приятно чувствовать снежинки, тающие на лице и стекающие знакомыми струйками по щекам. Нет, это не слезы. Я же не плачу.

Что я вообще здесь делаю? Как же там у Некрасова. Мы же проходили. Ах, да! Мороз! Красный нос! Пора вставать. Подъем" – говорю себе сам.

Дома работал телевизор. Я мечтал посмотреть новогодний Огонек. Это самое популярное телешоу Советского Союза. Вылощенный, глянцевый, отредактированный, отретушированный, обрезанный, проверенный, родной Огонек.

Меня не заинтересовал телевизор.

В голове возникла спасительная мысль: "Делай то, что делал отец, когда приходил с работы выпивши."

Я позвал маму и попросил налить тарелку борща. Я поковырял ложкой густой красный борщ, положил ее на стол и сказал. "А теперь я хочу спать."

Мама еще ничего не заметила. Она принесла тазик, налила теплую воду и ответила. "А теперь ты будешь мыть ноги."

Я аккуратно присел на край тазика. Тут же откинулся на спину. Крещение мое произошло неожиданно и, когда мама успокоилась от смеха, я признался.

Я не боялся наказания за вино. Часто дед Михитар предлагал домашнее. Сам он делал вино, сам и пил. Дожил до девяносто шести и отдал богу сердце, как у юноши. Уверяли врачи.

Мама заботливо уложила меня в кровать и намеревалась закрыть двери.

Благородный напиток французских корней, возмутился соседством с отечественным огурцом. Там, внутри, будучи разложенной на клетки и атомы, кванты и биты, информация огорчила моего червячка.

Мощным потоком, заливая подушку, простыню и одеяло, огорчение покинуло меня через нос и горло.

Теперь огорчилась мама. Она полностью сменила белье, пока я наслаждался полетом в истребителе, лежа на спине.

А когда повернулся на бок, то не справился с гироскопом и еще одна порция огорчения восстановила картинку на белье.

Мама ужасно огорчилась. "Вот и спи теперь так"– огласила приговор и плотно захлопнула дверь.

На утро вся семья смеялась надо мной. Все друзья смеялись надо мной. Я и сам смеялся над собой. До сих пор смеюсь над собой.

Говорят, что в Новогоднюю ночь сбываются все мечты.

А мне не фартануло. В эту ночь во мне умер великий сомелье.

Камень

«Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!»

Даниил Хармс.

А еще говорят, что Пушкин свои произведения из чернильницы вынимал.

Избранные собутыльники даже слышали сами: говорил и улыбался, то ли пьяный, то ли бешеный не разобрать. Ну кто поверит всерьез. Врал, конечно!

Он такой малый. Палец в рот не клади – откусит.

Гений нашей литературы.

Вот теперь и рассуди. С одной стороны. Есть чернильница. С другой стороны нет чернильницы.

"Надо жить дружно"– твердим мы и выходим в мир с булыжником за пазухой или пистолетом в кармане.

Саша верил в свое бессмертие. Мирился, промахивался, нарочно стрелял вверх. Он романтизировал дуэль, осознанно играл со смертью. Игрок, готовый умереть, но не за деньги, а за честь.

Пушкин бросал камни.

Каждым словом, каждой мыслью, каждым произведением он проявлял себя, как источник информации.

И эта информация преподносилась миру в виде произведения.

В юности слова и мысли внутри курчавой головы заискрились, эфиопская кровь вскипела и язык запел по-новому.

Столь красиво, что опередил время, оторвался от прошлого и сотворил облик современного русскоговорящего человека.

Пушкин сам – камень! Он основа языка!