Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 37)

За девять лет своего существования издательство выпустило 45 книг, большинство из которых составило золотой фонд «русского религиозного возрождения»: «Философия свободы» Бердяева, «Свет Невечерний» Булгакова, «Миросозерцание Вл. Соловьёва» Трубецкого, «Борьба за Логос» Эрна, «Церковь невидимого града. Сказание о граде Китеже» Дурылина и, конечно, «Столп и утверждение Истины» Флоренского. Если бы не «Путь», наше представление об эпохе было бы совершенно иным. Эта эпоха выглядела бы во многом зависящей от западной мысли, выглядела бы оторванной от корней. Да, представители «Пути» издавали переводы европейских философов, публиковали книги, посвящённые Спинозе, Канту, Фихте, Бергсону, но это всегда были поиск и отбор того, что ложится на русскую душу, созвучно ей. Помимо этого среди заслуг «Пути» обращение к наследию русской философии: «Русские ночи» Одоевского, собрания сочинений Киреевского и Чаадаева.

Такая русофильская позиция вызывала неприятие иных современников. В Серебряном веке всякое издательство было не просто генератором книжной продукции, но и объединяющей идейной силой, такой же, как литературные течения, журналы или философские общества. Отсюда борьба различных издательств не просто за читательский спрос, а за читательское сознание, мировосприятие.

Так, «Путь» оказался в конфронтации, в «натянуто-дружественном, но тайно-враждебном соседстве» с «Мусагетом» — издательством, основанным Эмилием Карловичем Метнером на средства немки Ядвиги Фридрих. И снова женщина-меценат, и снова любовь как движущая сила — удивительная параллель с «Путём». И здесь тоже идея пути: «мусагет» — «музоводитель», «путеводитель муз», то есть Аполлон. Не путь Христа, а путь Аполлона — покровителя искусств, среди которых, по мнению Метнера, как в античные времена, по-прежнему пребывает наука. Если главный вопрос для «Пути» — «Како веруеши?», то для «Мусагета» — «Владеешь ли своим мастерством?»

«Мусагет» — путь красоты, общеевропейский путь эстетики, кабинетной философии. «Путь» — русская стезя духа. Так как «Мусагет» финансировала немка, непременным условием существования издательства была его германофильская направленность. Ядро «Мусагета» составили молодые философы, отучившиеся в Германии у неокантианцев Виндельбанда и Риккерта. Именно это издательство выпускало русско-немецкий журнал «Логос», где открыто и безапелляционно говорилось об отсутствии самобытной русской философии. Противостояние «Мусагета» и «Пути» обострил Владимир Эрн, который до крайности ненавидел всё германское, воспринимал его как главное зло для России: «Логос — Слово как ипостась Святой Троицы — мы вам не отдадим!»

Но внутри «Пути» и МРФО копились свои противоречия. Е. Н. Трубецкой имел особое влияние и в издательстве, и в Обществе, мог быть субъективен в оценках, был наделён по любому вопросу правом последнего слова. Так, из-за личной антипатии он не подпустил к издательству Розанова, отстранил от общего дела Вячеслава Иванова, однажды резко забраковал предисловие С. Н. Булгакова к коллективному сборнику МРФО о Соловьёве, не приняв булгаковской концепции софиологии. Не без участия Трубецкого в первые годы «Пути» завернули несколько рукописей, предложенных Бердяевым, из-за чего тот серьёзно озлобился и с тех пор не упускал возможности нелицеприятно отозваться о членах МРФО.

Ещё одним камнем преткновения стала книга, подготовленная Булгаковым и Флоренским и изданная на средства первого в «Пути» в 1916 году. «Из рукописей Анны Николаевны Шмидт» — так незамысловато назвали её составители. Кем же была эта женщина и чем так ценны оказались её сочинения, дневники и переписка, составившие том почти в 300 страниц? Почему после долгих колебаний виднейшие философы эпохи решились на издание, написав к нему анонимное предисловие и составив подробные комментарии?

Анна Николаевна Шмидт — нижегородская журналистка, автор репортажей о работе земства и рецензий на постановки местного театра. Наделённая безусловным словесным талантом и профессиональной находчивостью, способная любыми путями добывать необходимые сведения, отличавшаяся редкой работоспособностью. И при этом она была человеком не от мира сего. Сгорбленная, в заштопанной одежде и разбитой обуви, в свои пятьдесят Шмидт выглядела на семьдесят. Она могла отдать последние деньги нуждающемуся, а сама голодать несколько дней. Когда в редакции она писала новый материал, нередко можно было наблюдать, как тело её напружинивалось, глаза стекленели, дыхание замирало. «Анюту захлестнула волна инобытия», — говорили тогда в редакции. Одни считали её сумасшедшей, другие — блаженной.

Анна Николаевна не получила основательного образования, хотя в совершенстве знала французский. Она во всём отказывала себе, самоотречённо ухаживая за больной и капризной матерью, воспитавшей её в крайней строгости и аскетизме. Но одновременно этот чудаковатый маленький человек оказался в орбите великих людей своего времени. Иоанн Кронштадтский и Владимир Соловьёв получали от неё письма. Александр Блок принимал её в Шахматове. Андрей Белый говорит о ней в мемуарах. Максим Горький, работавший вместе с ней в «Нижегородском листке», посвятил ей отдельный очерк — и ироничный, и восторженный одновременно. Ещё до издания рукописей Шмидт Флоренский несколько раз упоминает её в «Столпе и утверждении Истины» в одном ряду с Фр. Баадером и В. С. Соловьёвым. Многие, оценивая личность Шмидт, сходились на удивительном «противоречии провинциального обывательства со вселенским размахом внутренней жизни».

Вселенский размах как раз-таки и заключался в тех рукописях, что издали Флоренский и Булгаков. Втайне от всех Анна Николаевна вела дневник и писала мистические трактаты, главным из которых стал «Третий Завет». Если излагать содержание трактата кратко, без объёмных цитат, он может показаться абсолютным бредом. Православная, богомольная женщина говорит о том, что Святой Дух в Троице представляет женское начало и воплощается в Марии Магдалине, от её союза со Христом возникает Церковь. С той поры в истории человечества Христос и Мария не раз перевоплощались в конкретных личностях. Так, себя саму Шмидт, наряду с Екатериной Сиенской, Елизаветой Тюрингенской, видела новым явлением Марии Магдалины.

И где-то рядом, представлялось Шмидт, должен быть воплотившийся в конце XIX века Христос. Его она увидела во Владимире Соловьёве, с чьими сочинениями познакомилась всего лишь за несколько месяцев до смерти философа. С ним у Анны Николаевны даже завязалась переписка и состоялось свидание. Смерть Соловьёва она восприняла как личное неутешное горе и с той поры, вплоть до собственной смерти в 1905 году, занималась уже толкованием и перетолковыванием его софиологии.

Но оригинальные, досоловьёвские, идеи Шмидт так или иначе проникали в атмосферу религиозных философов и вызывали разную реакцию. Например, Бердяев, сам грезивший «Третьим заветом», в испуге отпрянул от мистики нижегородской журналистки. Булгаков, к которому после смерти Анны Николаевны и попали её рукописи, считал, что не имеет права с наступлением Первой мировой войны замалчивать удивительные апокалипсические прозрения о людях с животными душами и об уже примчавшихся «всадниках по имени смерть». В подобных прозрениях Булгакову виделся «ключ к мировым событиям».

По-особому отнесся к Шмидт и Флоренский. Он воспринял её серьёзно. Во-первых, ему как члену МРФО было дорого всё, что так или иначе связано с Соловьёвым. Во-вторых, Анна Николаевна привлекала своей риторикой — сильной, эмоциональной, напористой. В-третьих, уникален сам феномен дарования Шмидт: не имевшая специальной подготовки, не собиравшая домашней библиотеки, она часто с поразительной прозорливостью повторяла мысли, которые встречаются у Отцов Церкви, западных философов или в апокрифах. Но не только исторически, лингвистически, психологически, но и философско-богословски отнёсся к Шмидт Флоренский. Это ни в коем случае не бросает тень на истинную православность отца Павла. Тот факт, что он вместе с Булгаковым издал «Рукописи», — ещё не повод причислять философов к «шмидтовцам», хотя Анна Николаевна действительно собрала в Нижнем Новгороде кружок единомышленников из извозчиков, мастеровых и прочих простолюдинов, просуществовавший ещё несколько лет после её кончины.

«Вне всякого сомнения, что к „откровениям“ А. Н. Шмидт надо относиться с большою опаскою, — признаёт в предисловии Флоренский. — Мы никоим образом не можем рассматривать „Третий Завет“ как Откровение, ибо такая расценка вообще принадлежит не индивидуальному суждению, но церковному разуму». Флоренский фактически ставит вопрос об отношении к частному мистическому опыту. Даже признание церковью его ложным, «прелестью», ещё не снимает вопроса о том, как возможен такой опыт. «Прелесть» может не иметь церковной ценности как Истина, но при этом не лишается ценности культурной. Кроме того, природа опыта Шмидт интересна тем, что это, в отличие, скажем, от Фёдорова, не рассуждение, а описание. Если Фёдоров мечтает о том, что будет, воображает это себе, то Шмидт с её эсхатологией определённо излагает привидевшееся.

И всё же, по Флоренскому, трактаты Шмидт — это не богословие, а автобиографическая исповедь. Сублимация женщины, которая никогда не была замужем, не рожала детей, не создавала семьи, но тонко чувствует природу женственности и семейственности. Это её идеальный роман, хоть и выраженный в таких предельных образах: Христос, Мария Магдалина, Церковь. Здесь Шмидт, пожалуй, схожа с Даниилом Андреевым: если не помещать его «Розу Мира» в богословскую систему координат, это литературное произведение с метафорами и символами, с исключительно художественными и филологическими прозрениями.