Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 36)

К сожалению, не сохранились стенограммы заседаний МРФО. О его деятельности мы можем судить по частной переписке, скудным репортажам в тогдашних газетах, журнальным и книжным публикациям, возникшим на основе докладов, а также по отдельным программам, сохранившимся в архиве Флоренского. Но даже эти разрозненные сведения позволяют представить, как велика была интеллектуальная и духовная сила Общества. «Достоевский и современность», «Апокалиптика и социализм», «Софийность мира» (С. Н. Булгаков); «Террор и бессмертие», «Мировое значение аскетического христианства» (В. П. Свенцицкий); «Социализм и христианство в их учении о прогрессе», «Жизнь и личность первого русского философа Г. С. Сковороды», «Размышление о природе естественных наук» (В. Ф. Эрн); «Символизм и религиозное творчество», «Красота и христианство в связи с поэзией Новалиса», «Происхождение трагедии», «О границах искусства» (Вяч. Иванов), «Трагедия творчества у Достоевского» (Андрей Белый); «Эллинизм и христианство», «Проблема церкви в поэзии Владимира Соловьёва» (С. М. Соловьёв); «Спор Толстого и Соловьёва о государстве», «Старый и новый национальный мессианизм», «Россия в её иконе» (Е. Н. Трубецкой); «Проблема религиозного опыта», «Проблема смерти у Л. Н. Толстого» (В. В. Зеньковский); «А. С. Хомяков и мы (судьба славянофильства)» (Н. А. Бердяев); «Религиозная судьба Лермонтова», «Николай Семёнович Лесков. Опыт характеристики личности и религиозного творчества» (С. Н. Дурылин) — эти и другие доклады определяли пути исканий для русской философии, политологии, истории, литературоведения на многие десятилетия.

Масштабные, самобытные, амбициозные члены Религиозно-философского общества со временем сумели обрести единство, общий фарватер. Когда поуспокоился со своей революционностью Свенцицкий, отдалились впавшие в антропософию символисты, когда ещё глубже прониклись православием Флоренский и Булгаков, участников Общества всё чаще стали называть «новыми славянофилами». Хотя и на славянство в МРФО взгляды были разные. Негодовал по этому поводу Е. Н. Трубецкой, напоминая о всемирности Соловьёва и отмежёвываясь от разговоров об извечном русском мессианстве в духе славянофилов, когда всё якобы ограничивается словами и не воплощается в конкретных делах. Очень жаркий спор вплоть до перехода на личности разгорелся в Обществе относительно Хомякова.

Но что МРФО пошло по пути традиционализма, консервативности — очевидно. Особенно явственно это ощутилось, когда в 1908 году в заседании Общества приняли участие петербуржцы во главе с Мережковским, который прочёл тогда два доклада: «Поэт сверхчеловечества», посвящённый Лермонтову, и «Борьба за догмат». И вновь разговоры о «церковно-государственном насилии», «порабощающей догматике христианства», о необходимости «нового религиозного сознания». С. Н. Булгаков после всего этого отреагировал так: «Говорят, что нас [москвичей и петербуржцев] разделяет гораздо менее отношение к православию, чем к политике, но это детский вздор и новая игрушка, несерьезно; а их еретичество закоснело, и это почувствовалось, — мы как бы лбами стукнулись. У меня впечатление, что они совершенно на той же точке, литературно-безблагодатной, на какой мы расстались несколько лет назад. И жалко и страшно за них. Я пришёл к заключению, что диспутов с ними, в том числе и в Санкт-Петербургском Религиозно-философском обществе, положительно следует избегать за бесполезностью для них и вредностью для публики».

Идейное противостояние двух столиц обострилось с началом Первой мировой войны. Москвичи провели специальное заседание Общества, где открыто заявили о русском величии, о преодолении культурного германизма, выразили упование на русскую победу. «Москвичи осатанели от православного патриотизма. Вячеслав Иванов, Эрн, Флоренский, Булгаков, Трубецкой…» — вознегодовала тогда Гиппиус.

Заседания МРФО проходили на разных площадках: в «Польской библиотеке», Политехническом обществе, Московском Городском Народном Университете им. А. Л. Шанявского, в Богословской аудитории Московского университета, в Синодальном училище, Большой Соборной палате Епархиального дома, но чаще всего в доме Морозовых в Мёртвом переулке.

Огромный особняк с роскошной обстановкой, всюду древнерусские иконы и картины современных художников. Одна из лестниц, устланная ковровой дорожкой, ведёт вниз. Здесь для Общества отведены две комнаты: просторная — со стройными рядами многочисленных стульев и столиком для выступающего; и поменьше — для кулуарных разговоров перед началом и по завершении заседания. Тут Рачинский по памяти на немецком декламирует Гёте, мгновенно переключается на японские хокку, следом — на церковнославянские стихиры. Плывущей походкой, погружённый в поэтические эмпиреи сюда входит Андрей Белый. Азартно спорят Свенцицкий и Эрн, твердят о борьбе, первый — о политической, второй — о философской. И каждый с почтением подходит к обворожительной статной даме, целует изящную руку, с лёгкой улыбкой говорит комплимент. Кто она?

Маргарита Кирилловна Морозова. Вдова фабриканта Михаила Абрамовича Морозова, почившего в 1903 году. Все богатства мужа достались ей, но она, как и муж, рачительна, имеет деловую хватку, как и муж, благоволит людям искусства и философии. В её натуре сперва боролись, а потом тесно сплелись два начала, что сумели запечатлеть художники той эпохи. Портрет работы передвижника Николая Бодаревского подобен парадным портретам XVIII века. Здесь Морозова — властная, сильная, целеустремлённая. Второй портрет — работа Валентина Серова, где Маргарита Кирилловна в импрессионистской пелене дрогнувшего, как водная гладь, мира. В ней загадка и обаяние ренуаровской Самари. Взгляд уже не купеческий, это муза — вдохновительница поэтов и философов. Будучи сама тайной, она тянется ко всему таинственному, желает постичь сокровенные смыслы.

После смерти мужа, одолевая тоску, она ещё сильнее потянулась к творческим людям, ещё активнее стала поддерживать их начинания. В трудную минуту художники той поры восклицали: «Вся надежда на Маргариту Кирилловну!» На её попечении были Русское музыкальное общество, журналы «Вопросы философии и психологии» и «Московский еженедельник», но главное — Московское религиозно-философское общество, соучредителем которого она официально являлась. В ту пору, когда многие жертвовали на больницы, госпитали, дома призрения, Морозова острее других осознала, что ради излечения физических и социальных болезней первым делом нужно поддержать культуру, излечить болезни духовные, помочь утвердиться всему по-настоящему талантливому, устремлённому к небесным высотам. «Загаженность литературы, её оголтело-радикальный характер, её кабак отрицания и проклятия — это в России такой ужас, не победив который нечего думать о школах, ни даже о лечении больных и кормлении голодных. Душа погибает: что́ же тут тело. И Маргарита Кирилловна взялась за душу. Конечно, её понесли бы на руках, покорми она из своего миллиона разных радикалистов. Она это не сделала. Теперь её клянут. Но благословят в будущем», — писал Василий Розанов.

Первая красавица Москвы, она влекла в свою орбиту ярчайших мужчин наступившего века: Скрябина, Андрея Белого, Милюкова. Постигала с их помощью природу музыки и поэзии, вникала в тонкие политические игры. Но эту женщину вряд ли можно назвать роковой: никого она не поставила в зависимость от своего капитала, ничью творческую волю не надломила, ни одну семью не разрушила. Напротив, ободряла, окрыляла, не оставляла в беде.

Да и любви к этим мужчинам в привычном представлении не было. Были интерес, восхищение, надежда рядом с ними одолеть одиночество. Пламенной любви не было ни к кому, кроме одного — князя Е. Н. Трубецкого. Маргарите Кирилловне он казался главным философом своей эпохи, единственным равновеликим Соловьёву, единственным достойным его продолжателем. Гений Трубецкого, думалось Морозовой, не находил должного выхода, не обретал должной широты аудитории. Во многом ради Трубецкого она патронировала МРФО, во многом ради его неизданных книг затеяла в 1910 году издательство «Путь», ставшее самым ярким явлением среди подобных.

В редакционный совет издательства вошли члены Общества. Миссия «Пути» была определена следующим образом: «Перед нами ставится вопрос не об одних только внешних судьбах России, не об одном только её государственном бытии и экономическом благосостоянии, но обо всём её духовном облике, о её призвании и значении в мировой истории. Предоставляя себе отвечать на эти вопросы в ряде последующих изданий, книгоиздательство „Путь“, однако, ставит вне вопроса и сомнения общую религиозную задачу России и ее призвание послужить в мысли и в жизни всестороннему осуществлению вселенского христианского идеала. В таких мыслях и чувствах приступая к своему делу, оно желает в меру сил и возможности послужить углублению русского самосознания» — так говорилось в предисловии к «Сборнику о Владимире Соловьёве».

Название издательства промыслительно. Слово «путь» — одно из ключевых для представителей Серебряного века в пред- и в постреволюционное время. Это и журнал «Новый путь», и сборник стихов Максимилиана Волошина «Путями Каина», и «Пути русского богословия» Флоровского, и предисловие «Пути и средоточия» в книге Флоренского «У водоразделов мысли». Постоянный поиск пути — лейтмотив эпохи. Её героям казалось, что время уподобилось витязю на распутье. И, как представлялось членам МРФО, им открылся спасительный путь. Это русский тернистый и благодатный путь: путь Христа, путь креста, Голгофы, распятья, но затем неминуемого одоления смерти. Только такой путь — путь восхождения. Все остальные пути ведут в пропасть.