Михаил Казиник – Тайны гениев (страница 53)

Словам остряка, не уставшего с пира Цедить сквозь приросший мундштук чубука Убийственный вздор. А меж тем у Шекспира Острить пропадает охота. Сонет, Написанный ночью с огнем, без помарок, За тем вон столом, где подкисший ранет Ныряет, обнявшись с клешнею омара, Сонет говорит ему: «Я признаю Способности ваши, но, гений и мастер, Сдается, как вам, и тому, на краю Бочонка, с намыленной мордой, что мастью Весь в молнию я, то есть выше по касте, Чем люди, – короче, что я обдаю Огнем, как на нюх мой, зловоньем ваш кнастер? Простите, отец мой, за мой скептицизм Сыновний, но сэр, но милорд, мы – в трактире. Что мне в вашем круге? Что ваши птенцы Пред плещущей чернью? Мне хочется шири! Прочтите вот этому. Сэр, почему ж? Во имя всех гильдий и биллей! Пять ярдов — И вы с ним в бильярдной, и там – не пойму, Чем вам не успех популярность в бильярдной?» – Ему?! Ты сбесился? – И кличет слугу, И, нервно играя малаговой веткой, Считает: полпинты, французский рагу — И в дверь, запустив в привиденье салфеткой.

Третий стих будет чуть ниже, а пока проведите эксперимент: прочтите стихотворение Пушкина, затем – Пастернака.

Если стих Пастернака будет непонятен, то перечтите стих Пушкина, но уже с сознанием, что Пушкин объяснит для нас Пастернака, ибо с классической ясностью он говорит о том же. Мне уже не раз удавалось помочь тем, для кого поэзия – важная часть жизни, пользуясь прозрачным пушкинским стихом, понять невероятно сложный по стилистике стих Пастернака.

И каждый раз происходит чудо: пастернаковский стих внезапно сам при обретает прозрачность и совершенно классическую ясность. И чем больше мы будем вчитываться в пастернаковский стих, тем больше мы почувствуем стилистику не только этого конкретного стиха, но и пастернаковской поэзии, да и современной поэзии вообще.

Более того, я хочу высказать мысль, которая может показаться вначале странной: стих пастернаковский – это пушкинский стих через 100 лет. И написан он как реминисценция пушкинского.

Единственное, чего я не осмелюсь определить, это сознательная или под сознательная реминисценция у Пастернака.

Но сейчас я совершу один ужасный эксперимент:

я прозаически передам содержание обоих стихов в одновременном рассказе.

Почему это ужасно?

Да потому, что сам нарушаю мое убежденное согласие с гениальным утверждением Осипа Мандельштама о том, что подлинная поэзия несовместима с пересказом.

А там, где совместима, «там простыни не смяты, там поэзия не ночевала». Единственное, что может меня оправдать: мой экзерсис – не пересказ, а еще более необычный эксперимент. А вдруг бы он понравился Осипу Эмильевичу?

…Ладно! Семь бед – один ответ. (Но, быть может… в этом что-то есть?) Итак, закрыв глаза, бросаюсь в пропасть.

(Полужирным выделяю фразы и образы, заимствованные из стиха Пастернака, а подчеркиваю то же – из стихотворения Пушкина.)

Шекспир сидел за столом в грязной таверне в трущобном районе Лондона, где тесные улицы, где даже угрюмые закопченные стены пропахли хмелем, среди бражных бродяг, пил хмельное пиво и рассказывал им скабрезные анекдоты.

Бродяги громко хохотали, и больше всех один с намыленной мордой, который, заслушавшись остряка Шекспира, никак не мог добриться и за одно решить, где он и остальные бродяги будут сегодня спать. Соснуть на улице (или, как они это обычно называют, «на свободе»). А может, и на лавке в кабаке. Смотря по погоде.

Если будет падать этот мешкотный, обрюзгший снег, то придется пренебречь свободой и остаться в этом накуренном кабаке.

А Шекспир дымит не переставая, да так, что, кажется, мундштук прирос к его рту навсегда.

Но что делает Шекспир здесь, в этом кабаке, среди людей, которые и понятия не имеют, что перед ними – величайший из когда-либо существовавших творцов?

Зачем он цедит этот бессмысленный вздор?

Дело в том, что его контакт с Аполлоном закончился. Результатом стал сонет, написанный ночью с огнем без помарок за дальним столом.

А затем его святая лира замолчала.

К тому же после контакта с небом Шекспир безмерно устал (ведь Бог требует поэта к священной жертве). И Шекспиру захотелось расслабиться в кругу бродяг. И здесь наш гений смалодушничал, он не просто подошел к бродягам, но ему вдруг почему-то понадобилось оказаться в центре их внимания.

Ведь лира его молчала, и он почувствовал себя в состоянии хладного сна, то есть в таком же состоянии, в котором часто пребывают лондонские бродяги.

Им плевать на проблемы мироздания, и они этим счастливы.

Им бы выпить, погоготать, выспаться всласть, а затем вдоволь похмелиться.

И Шекспир словно стал одним из них. Постороннему могло бы даже по казаться, что меж детей ничтожных мира он, может быть, ничтожней всех. И вдруг в разгар гогота чуткий слух Шекспира уловил звук, который исходил из угла со стороны дальнего стола, где он, в стороне от всех, всего несколько часов тому назад создавал свой сонет.

Тогда он не слышал ни гогота, ни грязных ругательств, но лишь коснувшийся его слуха божественный глагол. И вот этот звук Шекспир слышит вновь! Поэт затосковал в забавах – ему стало не по себе.

И у Шекспира тут же пропала охота острить.

В следующее мгновение он бросился к дальнему столу. И остолбенел!

Сонет говорит ему: это вы написали меня ночью, с огнем, без помарок, но, Гений и мастер, почему вы здесь? Что вы здесь делаете? Что мне в вашем круге?

…Шекспир словно проснулся ото сна. Что делает он, Поэт, здесь, и этот ли бродяга на краю бочонка, с намыленной мордой, его друг? Как может он, Шекспир, общаться с теми, кому он не осмелится прочитать своего сонета?

Как могут его уста извергать слова, которые столь же грязны и вонючи, как этот прокисший ранет в обнимку с клешней недоеденного омара?

Да, вдобавок ко всему, еще и вонючий кнастер (этот мерзкий дешевый табак!)

Но у сонета есть необычное и весьма странное предложение. Может быть, Шекспиру стоит попробовать, рискнуть, пойти вместе с этим, который с намыленной мордой, в бильярдную и попробовать прочитать ему сонет?

Может быть, этот поймет небесность происхождения поэзии? (Сонет ведь весь в молнию, то есть выше по касте, чем люди.)

– Ему?