Михаил Каншин – Физтех. Романтики. НЕнаучная жизнь физтехов (страница 27)
– А правда дядя Женя настоящий поэт?
Потом был вечер, на который я привез свою будущую жену, а потом провожал в Москву на машине, которая привезла Евтушенко.
Водителем и владельцем машины был замечательный (но не модный тогда) военный поэт Михаил Луконин. Помню, как модный поэт сказал ему, что расслышал фразу одной из физтешек:
– А у Евтушенко шофер симпатичный.
А потом обратился к моей Земфире:
– Ну как, вам понравилось? – ожидая услышать восторженный ответ.
А Зефа никогда не демонстрировала восторженности, сказала просто:
– Да ничего…
Луконин хохотнул, Женя надулся и уже до конца поездки к нам не оборачивался. Впрочем, вечер прошел удачно и возможно, обсуждая его, мы решили следующим замахнуться повыше и пригласить Паустовского.
Паустовского мы очень любили, и сейчас любим. Он быстро отреагировал на хрущевскую оттепель, а как пробил в печать книжки Александра Грина, Юрия Казакова, целые «Тарусские страницы» в Калуге и ещё кого-нибудь, нам неведомо. Вообще надо сказать, что главными героями-шестидесятниками были не та четвёрка известных всем поэтов, а неизвестные редакторы, у которых наготове были для нас Хемингуэй и Платонов, Сароян и Стейнбек, и музейщики с выставками запрещённых до того художников, и «Тарусские страницы», и так далее.
И вот мы погрузились в электричку и поехали в Серпухов. Потом автобусом – в Тарусу. Была осень, листья клёна (?) устилали тарусский булыжник, и никто из встречных не знал, кто такой Паустовский и где он живёт. Надо пойти на почту, сообразили мы с Андрюхой. Почтовая девица сначала пококетничала насчёт секретности с двумя молодыми цветущими красавцами, какими мы тогда были, а сейчас и не догадаешься, а потом всё же сообщила нам адрес.
Комментарий АФ: Про то, что в Тарусу попадают через Серпухов, мы знали из книг самого Паустовского. Почему мы поехали именно в воскресенье – не помню. Погодка с утра была невнятная, Лёнька влез в любимый волосатый свитер в сине-серых ромбиках.
И, твёрдо зная про язык и Киев, мы с утра пораньше подались с Новодачной на Курский вокзал. Чтобы поехать на автобусе в Тарусу, надо было сначала добраться до Серпухова. Выяснилось, что путь-дорожка туда с Курского занимает ещё три часа, потому как электричку до Серпухова ещё не дотянули, а бегает туда паровоз. И не каждые пять минут, а пореже. Нашли в расписании «туда», прикинули варианты, когда обратно. Подождали, конечно, и подались.
Народа в вагоне было немного: до дачно-огородного психоза был ещё не один десяток лет. Публика довольно быстро повысаживалась, и где-то к середине пути мы остались в вагоне одни. Паровоз старался вовсю, за окнами распогодилось.
Мы сидели в тамбуре на полу, держась за поручни, свесив ноги в открытую дверь вагона. Сигаретный дым лохмато крутился в солнечных столбах, кусками выстреливал наружу. Пахло паровозным дымом, за Чеховым пошли совсем уж паустовские пейзажи, жизнь была прекрасна и удивительна – и вся впереди…
Серпухов. Посередине грязной и обшарпанной вокзальной площади разлеглась здоровущая лужа. (Позднее я узнал, что эта лужа неистребима и живёт там всегда. Справиться с ней удалось только ближе к восьмидесятым.)
Кроме лужи, площадь с завидной периодичностью украшали сильно хмельные личности, заросшие дикой щетиной. С ними пытаются справиться по сию пору.
Стоянка потёртого пыльного стада раздолбанных межгородских автобусов на самом краю привокзальной площади, там, где кончается асфальт, нашлась быстро. И автобус на Тарусу мы ждали, по-моему, не слишком долго, убедившись, что обратный сегодня тоже есть.
Вышли мы на конечной, протрюхав около часа, на самой центральной пыльной и безлюдной площади. Городок был явно задрипанней Серпухова, с неба валилось яркое солнце. Ни одна душа в автобусе, включая водителя и кондукторшу, слыхом не слыхивала про писателя Паустовского. И граждане явно не верили, что такой писатель есть и живёт зачем-то в Тарусе. И, с опасливым любопытством поглядывая на подозрительных молодых людей, которые едут из Москвы в Тарусу писателя искать, пассажиры быстренько растворились в узеньких улицах.
Автобус уехал. На площади стало совсем тихо и совсем пусто. С воскресным приветом вас, ребята. Райкомы-исполкомы, ясное дело, закрыты, народ по жаре не шастает, время к тому же явно обеденное. Или послеобеденное. А может, уже и мёртвый час. Или здешняя среднерусская сиеста.
Свято веря, что Константин Георгиевич получает письма и даже иногда на них отвечает и что на почте его адрес точно должны знать, мы принялись за обход площади по периметру – оно и вышло. Кажется, почта тоже была закрыта, но внутри происходила жизнь, и мы вошли с обратной стороны и, наконец, впали в светлую почтовую комнату, где за деревянной загородкой дева сортировала почту.
ЛЛ пытается продолжить: Подошли к дому, точнее, к избе, ещё точнее – к распахнутым воротам подворья, если они, ворота, там были… Только шагнули внутрь, как из-за угла избы высунулся мужичок с тазом и выплеснул мне под ноги шматок грязной воды. «Ой!» – сказал мужичок и оказался Паустовским Константин Георгиевичем.
Комментарий АФ: Адрес-то девица нам дала, и даже на бумажку мы его записали. Но до него ещё добраться надо, и по дороге знать, когда направо, и куда налево, и сколько прямо. Начало маршрута дева обозначила, и подались мы, солнцем палимы.
Давящая жара. Пусто. Всякие мостовые кончились довольно быстро, пошла классическая деревенская глинистая грунтовка, частично засохшая до звона, частично в колеистых зелёных лужах. Полное ощущение, что любимый внутригородской транспорт – это тяжело нагруженный лесовоз.
Константин Георгиевич Паустовский
Больше всего меня потрясла пустынная улочка, вымощенная войлоком. Куски и фигурные обрезки войлока, вмятые в глинистые разъезженные колеи, устилали сильно грязную и почти подсохшую улицу, мягко пружинили под ногой. Откуда и почему здесь было вывалено столько войлока, осталось роковой тайной. Ни до, ни после войлочных улиц я в жизни не встречал.
По обе стороны за высокими заборами вдвинуты вглубь нормальные деревенские дома, иногда вместо заборов штакетные палисадники, но редко. Наверное, из-за глухих заборов и пыльного солнца в узких кривых улочках чудилось что-то среднеазиатское и дувальное (правда, тогдашние заборы в сравнении с нынешними – даже не детский сад, а ясли).
Добрались мы до нужной улицы, углядели нужный номер дома за хорошим забором, с воротами и закрытой калиткой. Тихо. Пусто. Стучать довольно странно: вряд ли в доме услышат хоть что-нибудь. Потому просто вошли в калитку. Дом в глубине, окнами к улице, вокруг дорожки что-то садово-клумбовое с цветочками. Дорожка заворачивает за угол, вход явно там. Поворачиваем, и с высокого крыльца нам навстречу летит вода из таза. Это потом мы поняли, что нам крепко повезло. Трудно сказать, что тебя нет дома, если ты стоишь с тазом наперевес.
ЛЛ продолжает:
– Вы ко мне? – спросил он унылым голосом. – Извините, не заметил
Мы, несколько очумелые, пошли за ним в хату, которая изнутри оказалась вполне приличным жилищем, но, конечно, без теперешних излишеств, ни боже мой.
– Вы что принесли, стихи, рассказы? – тем же устало-обречённым голосом спросил Константин Георгиевич.
– Не, ничего, мы физтехи, в МФТИ, значит, учимся, – отвечал Андрюха или я.
– И ничего не сочиняете? – ещё не веря своему счастью, спросил Константин Георгиевич.
– Нет, мы, собственно, хотели вас пригласить к нам на Физтех на вечер…
– Правда? Очень интересно. Проходите. Сейчас будем пить чай.
За чаем хозяин рассказал нам, что его сильно донимают молодые литераторы просьбами прочитать, и оценить, и посоветовать. Так хочется писать, так много ещё не сказано, а сколько ещё осталось времени, кто знает.
– Вы на меня не обижайтесь, ребята, за холодный приём, я думал, вы со своим творчеством…
Комментарий АФ: Всё произошло как-то быстро и буднично. И хотя спрятаться от нас у Паустовского явно не получилось, всё компенсировалось тем, что мы не авторы и бумажки в наших руках – не рукописи. И их не надо читать, а можно просто говорить про что хочется.
Но всё это мы поняли потом. А пока нас повели на прохладную веранду пить чай из самовара с маленькими твёрдыми баранками, которые надо раскалывать в кулаке.
Мне до того казалось, что Паустовский должен быть высоким. На авторской фотографии в его книжках лицо с крепкими складками и хрящеватым носом, на мой взгляд, требовало ну не двух метров роста, но хотя бы под сто восемьдесят. А на деле – изящный и невысокий, с маленькими тонкими кистями рук.
Не знаю, как Лёнька, а у меня внутри организма было очень удивительно, и нереально, неожиданно, и временами хотелось потрогать Паустовского пальцем – на самом ли это деле мы у него на веранде. Мы рассказывали про придуманные вечера, какими они будут, и про другие наши хулиганские самодеятельные штучки, про институт, что-то ещё, а на самом деле в подтексте невнятно было о том, как мы любим его книги. Мы в них спокойно и уютно жили, их знали, и это было видно. А значит, они нам действительно нравились. И мы хотели, чтобы Паустовский это понял и чтобы ему было приятно.
Но время шло, и другое было вполне ожиданно, противно и скучно – неотвратимо висел дамоклов обратный автобус, и надо было уходить, чтобы не застрять в Тарусе. А уходить очень не хотелось.