Михаил Ишков – Тит Антонин Пий. Тени в Риме (страница 57)

– Да, если с императором ничего не случится, – возразил Бебий. – Ну а если императором станешь ты, Марк? Во всей этой дурнопахнущей истории Север рассчитывает на тебя, Марк. Всякий другой расклад грозит ему смертью. Аттиану не нужны соправители.

– Я сам спрошу у него! – воскликнул юноша.

– Рано! – внезапно оборвал его Антонин.

– Как бы не опоздать…

– Нельзя терять самообладание, Марк. Не так уж плохо мы почитали отеческих богов, чтобы какая-то кучка заговорщиков, поддавшихся живущим в их душах демонам, сумела бы овладеть Римом, его славой.

– Но надо же что-то делать!

– Конечно.

Император шумно поднялся с кресла, прошелся по комнате.

– М-да, в этом что-то есть. Верно, что нам не удалось до конца проникнуть в планы оппозиционеров, а это означает, что мы можем сильно промахнуться. Может, Аттиан, как раз и мечтает, чтобы мы с тобой, Марк, потеряли голову от страха и, как прежние тираны, такие как Домициан, обрушились на Город с репрессиями?..

Он остановился у окна и, как бы обращаясь к самому себе, добавил:

– Это будет катастрофа! Провал всей политики «добродетельной силы». Мы должны любой ценой избежать схватки. Не предотвратить, а именно избежать, что означает вырвать измену с корнем без шума и к удовольствию подданных. Поверь, такие представления очень забавляют публику, особенно если зрителям ничего не грозит. Я не могу доставить этому гнусному старикашке предсмертное наслаждение увидеть разгул страстей, казни, взбаламученные провинции. Вот что, Бебий… Рано или поздно – скорее рано, чем поздно, – в Рим придется доставить Присциана. Ты заварил эту кашу, ты этим и займешься. Когда пробьет час!.. Пока отправляйся домой, тебя ждет Матидия. – Он повернулся к наследнику: – Ты, Марк, свяжись с Лупой. Не беда, если об этом узнают заговорщики, ведь Бебий должен был что-то нарыть в Испании. Вот об этом и посоветуйся с Люпусианом.

Теперь пора пригласить сюда нашего несмышленыша Луция. Что мы ему скажем? А вот что: Марк, не изводи мою дочь Фаустину! Вышли шлюху из дворца. Чтобы к моему приезду ее духу на Палатине не было. Скоро праздник, посвященный Венере (с 1 по 15 апреля), а также апрельские вакханалии. Я устрою пир, посвященный примирению между тобой и Фаустиной. Надеюсь, примирение состоится? Я буду суров…

Марк замедленно кивнул.

– И вот что еще. Ты должен погулять с Бебием по городу – запросто, как обычно. Посетить игры в Колизее, поучаствовать в священных церемониях.

По дороге в Рим Бебий, уже в коляске, не без злорадства поинтересовался:

– Ты тоже увяз в сосуде Венеры? Кто она? И при чем здесь Фаустина? Вы же только помолвлены, она еще ребенок.

Марк вздохнул, потом кивнул:

– Увяз и по уши! Сам себе поражаюсь – насколько ласки медового горшка захватывают воображение. Жаль, что это случилось со мной так поздно[41]. Эта женщина чрезвычайно обольстительна. Чего только она не умеет!

– Кто она?

– Бендита, вольноотпущенница Скулария Тавра, хозяина театра на Марсовом поле. Патрон решил сдать ее в аренду своему старшему компаньону. Она умоляла пощадить ее, ведь этому старому развратнику уже далеко за семьдесят, но хозяин остался глух к ее мольбам. Поскольку дело припахивает, Скуларий решил обставить все как похищение и нанял разбойных людей. Или рабов самого этого старикашки.

Отправили вечером. Бендита просила не увозить ее на ночь глядя – мол, она боится темноты, однако этому негодяю было наплевать на ее мольбы. Она предупреждала: «Когда мольбы женщины остаются без ответа, может случиться всякое». И это случилось…

Я услыхал крики, когда экипаж миновал Эмилиев мост и двигался по Аврелиевой дороге к городским воротам. Пришлось проучить негодяев.

– Да, занятная история.

– Я решил приютить ее.

– А как же хозяин?

– Он сам прибежал в Палатинский дворец и предложил мне пользоваться этой женщиной сколько моей душе угодно, но взамен…

– Потребовал денег?

– Да. Я, конечно, мог кивнуть стоящему рядом сингулярию, чтобы тот взашей прогнал его, но порядок прежде всего. Раз я нанял Бендиту, я должен оплатить расходы за то время, которое она пробудет у меня. Я поинтересовался, на какой срок ты согласен… оставить ее у меня. Знаешь, что ответил этот негодяй? «Да на сколько угодно!..»

– А при чем здесь Фаустина. Она же еще ребенок, ей десять лет.

– Вот именно! У нее еще месячные не начались, а она устроила мне дикую сцену ревности. Я попытался объяснить, что люблю ее, что она мне дороже всех женщин мира, но ты пока не женщина, и, как только станешь ею, мы тут же сыграем свадьбу. Пришлось приласкать ее. Я погладил ее по спине. Ты знаешь, Бебий, она ласкова, как кошка, и порой мне мерещится, что сам всемирный разум свел нас.

Он помолчал.

Бебий, так и не сообразив, кто же ласков, как кошка, – Фаустина или мировой разум, – не решился нарушить тишину.

Неожиданно Марк поинтересовался:

– А как у тебя с Матидией.

Бебий вздохнул:

– Все вовлекает и вовлекает. И откуда у молодых римлянок эта неуемная страсть?

Марк засмеялся:

– Оттуда же, откуда у всех женщин.

Бебий вздохнул:

– Беда в другом… Ты смеяться будешь.

– Не буду, Бебий. Ты всегда был мне как старший брат.

– Не знаю, как поступить. Ты знаешь Храбрия, раба Лупы. В Египте он спас мне жизнь. В общем, во время охоты на Присциана мы привлекли местную рабыню, некую Атизию. Что там между Храбрием и Атизией случилось, не знаю, но я имел глупость пообещать Храбрию, если дело с Присцианом сладится, помочь ему встретиться с Атизией.

– Дал слово? – уточнил Марк.

Бебий кивнул.

– Так выполняй!

– Это такое пустяшное дело…

– Пустяковых дел не бывает, Бебий! Мировой разум следит за всеми – и за патрициями, и за плебеями, и даже за рабами самого низкого пошиба. Не позволяй себе совершить постыдный поступок, и тебе не будет совестно перед лицом вселенской души.

– Но они рабы!!

– И что! – возмутился Марк Аврелий. – Разве любовь к ближним замыкается на подобных тебе? Разве Храбрий не ближний? Разве помочь ему не твой долг, а поскольку я втравил тебя в это дело, мой тоже. Я помогу тебе, тем самым заглажу некоторую неловкость с Фаустиной. Завтра я буду встречаться с Лупой.

– Назначь встречу у меня дома. Я хотел бы взять Храбрия с собой в Испанию.

– Нет, он нужен здесь! – отрезал Марк. – Такими бойцами не разбрасываются, а у нас впереди приезд Секунда. Они знают друг друга.

– Если я попрошу Лупу дать ему вольную и записать в вольноотпущенники, та поддержишь меня?

– Да. Слово наследника много значит.

– Вот и я о том же.

Они рассмеялись.

Глава 2

Известие о гибели британской армии во главе с наместником Квинтом Лоллием Урбиком как гром поразило столицу. Оно долетело до Рима за день до начала апрельских Лумерий – игр, посвященных мертвым.

С утра несколько старух-кликуш заголосили на форуме, будто в окрестностях Рима свинья родила поросенка с ястребиными когтями. Следом статуя Победы в Субуре без всякой явной причины рухнула с пьедестала, причем упала лицом вниз, как бы склоняясь перед врагами. Приметы, конечно, не радовали, но населению хватило разума ограничиться пересудами, если бы впавшие в исступление кликуши не начали пророчить близкую гибель императора.

По распоряжению Антонина, их угомонили без крови. Для восстановления спокойствия император, поспешивший из Ланувия, приказал в праздничный день собрать на форуме народ и сам прочитал с высокой трибуны очистительную молитву, которую повторяло за ним все собрание.

Казалось, беду отвели, и не пришлось властям, как при Домициане, по старому обычаю живыми закапывать в землю сумасшедших старух. Сенат воспрянул духом и вотировал особую признательность императору за усердие к религиозным церемониям.

И тут как снег на голову – в Британии разгромлен Урбик!

Скоро выяснилось, что весть о гибели британских легионов оказалась фальшивкой, но цепь, на которой в Аиде держали злобного Цербера, оборвалась, и в самый разгар Лумерий город заполонили тени, вместе с которыми на улицы столицы начали выползать гигантские сгустки тьмы, пытавшиеся объять свет.

Зловещие призраки не ограничивались лишенными времени (intempesta) часами между полуночью и первыми петухами (около трех часов ночи), но стали нападать на прохожих и в поздних сумерках, и при рассветных зорях.

Антонин вызвал префекта города Катилия Севера и сделал ему внушение за недостаточность мер по наведению порядка в городе. Патрули, уточнил принцепс, «ведут себя беззубо, скапливаются в центре и на площадях». Префект, как обычно, начал ссылаться на нехватку вигилов[42] в полицейских и пожарных когортах, на гнев богов, на распущенность нравов, призывающих горожан жертвовать жизнью, засиживаясь на пирах и в дружеских компаниях, в тавернах и лупанариях.

В конце Катилий обещал принять все возможные меры и неожиданно с намеком взглянул на присутствовавшего при разговоре Марка Аврелия.