Михаил Ишков – Тит Антонин Пий. Тени в Риме (страница 38)

– Это хорошая характеристика для молодого человека, особенно если он считает, что верность присяге и безупречное исполнение долга обязательны даже для самого верного республиканца.

– В этом можешь не сомневаться. Перед отъездом я договорился с Муцианом, что тот вслед за мной отправит в Рим Авидия для получения конкретных указаний.

– Вполне разумная мера, – одобрил Марк, – тем более что слова Кассия подтверждают имеющиеся у нас сведения.

– Почему бы не пустить их в дело и одним ударом вырвать заразу с корнем?

– Потому что Урбик застрял в Британии. Его медлительность вызывает порицание даже у моего приемного отца.

– Да уж… – кивнул Бебий. – Уж кого-кого, а вывести из себя Антонина, это надо уметь.

После недолгого молчания Бебий неожиданно признался:

– Ты не поверишь, Марк, я сплю и вижу эту женщину, ее обряды и неземные ласки. Случается, обнимаю… Не могу простить себе ее смерть.

– Вот на этом я хотел бы остановиться особо. Тобой недовольны, Бебий. Спокойствие в государстве во много раз важнее любых обрядов, личных пристрастий и безумных страстей.

– То есть?..

– Зачем ты выгнал эту женщину? Мало того, что обрек ее на смерть, так еще и собственноручно оборвал ниточку, которая вела к самому сердцу заговора. Надо было доставить ее сюда. Здесь она бы выложила все, что ей известно о недоброжелателях императора и в первую очередь о Сацердате и его покровителях. Они очень опасны. Вторую грубейшую ошибку ты совершил уже в Риме, приказав Храбрию срочно известить его хозяина о лжеплемяннике. Тем самым ты предупредил заговорщиков и дал им время замести следы.

Бебий растерялся.

– Я как-то не сообразил…

– Тебя извиняет неопытность в государственных делах, но в следующий раз сначала думай, потом делай. В конце концов, ты сам настаивал, что исключительно разум является верным путеводителем в земных делах, а никак не безумные страсти.

– Но здесь Пантею могли бы подвергнуть пыткам!!

– Если этого потребуют интересы государства.

– Марк, я не понимаю тебя. Неужели интересы государства важнее жизни этой женщины?

– К сожалению, интересы государства важнее жизни любого из нас. Рим стоял и будет стоять на этом, разве не так?

– Так-то оно так, но я думал…

– Мы с тобой очень много думали, теперь пора перейти от слов к делу. На нас возложена ответственность. Пора придать нашим мечтам, нашему видению мира, ясному представлению о том, что такое хорошо и что такое плохо, практический смысл. Эта шлюха много знала.

Мы рассчитывали на тебя… Была задумка в будущем назначить тебя префектом Египта, и эта возможность еще не исчерпана, так что выбор за тобой. Забудь об этой девке. Встреча была мимолетной, расставание тягостным, но твоей вины в ее смерти нет. Раскаяние в данном случае неуместно. Как ты будешь жить с Матидией, если не в силах справиться с памятью о случайном, пусть даже очень увлекательном приключении?

Бебий промолчал.

Что здесь возразишь?!

Только мельком, сквозь щель в сознании, осветилось… а может, не надо справляться?

Может, лучше не забывать, и каждый следующий шаг соизмерять с искуплением вины? Но жалость, как с детства уверяли всех мальчиков и девочек в Риме, унизительна. Для римского гражданина это самая позорная, самая недостойная страсть.

Жалость!..

Римлянина можно простить, амнистировать, к нему можно проявить милосердие, основанное на разумном предположении, что осознавший вину гражданин теперь не пожалеет жизни, чтобы искупить ее.

Но сострадать!..

Присесть рядом и обоюдно пустить слезу – это было немыслимо, оскорбительно для римской доблести.

Щель замкнулась.

В памяти возникло смущенное лицо Матидии. Она была хорошенькая, и с ней предстояло жить. Она-то в чем виновата?

Лупа долго вглядывался в лицо мальчугана, выдававшего себя за его племянника.

Оно было невинно, безропотно и покорно, только в глазах изредка промелькивала подспудная тревога.

– Итак, – спросил Люпусиан, – ты утверждал, что сестру украли у тебя на глазах и ты до вечера искал ее в городе? Почему ты не вернулся домой и не предупредил меня? Почему не поднял тревогу?

– Страх удерживал меня, господин.

– Тогда каким же образом Пантея оказалась в Александрии, на противоположном берегу моря, где ее приставили к посланцу императора? Как ты можешь объяснить это странное обстоятельство?

– Не знаю, господин.

Люпусиан некоторое время пристально разглядывал физиономию Викса, потом спросил:

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать…

Пауза.

– Вот что, «племянник». Сейчас ты отправишься в свою комнату. Там ты крепко подумаешь, не рассказать ли все, что касается тебя, твоей так называемой сестры и вашего пребывания в Медиолане. Вспомнишь все о своей матери, если, конечно, тебе есть что вспомнить, а также признаешься, где и когда ты встретился с Пантеей, как вы познакомились, кто вас познакомил и, главное, кто стоит за так называемым «похищением».

Викс дрожащим голосом перебил хозяина:

– Что с моей сестрой?

– Ее убили.

– Как убили?!

– Зарезали, – объяснил Люпусиан.

В глазах мальчишки мелькнул ужас.

На его лицо на мгновение легла тень, и оно чрезвычайно постарело. Следом в глазах промелькнуло что-то зловещее, и этот новый облик куда больше подходил «племяннику», чем прикид глуповатого мальчишки.

– Иди… – приказал хозяин. – Подумай.

Храбрий отвел Викса в его комнату, расположенную на верхнем этаже унылого, непомерно громадного особняка, который отгрохал себе его бывший владелец – сенатор Аквилий Регул и о котором до сих пор в городе вспоминали с ужасом и ненавистью, как об одном из самых отъявленных доносчиков и негодяев, сколотивших свой капитал при недоброй памяти Домициане.

По пути Викс поинтересовался у Храбрия:

– Это точно насчет Пантеи?

– Точнее не бывает. Сам видел.

– Но этого не может быть… – задумчиво, обращаясь к самому себе, подытожил мальчишка.

Уже у самой двери Викс вновь подал голос:

– И ты видел, кто это сотворил?

– Нет, кто сотворил, не видел, а вот с черным дьяволом, выдающим себя за посланца птолемаидской Тени, пришлось познакомиться.

«Племянник» переступил через порог и сквозь зубы предупредил:

– Это дорого обойдется тебе…

– Иди, иди, – подтолкнул его Храбрий.

Только затворив за «племянником» дверь, Храбрий с удивлением и не без дурного предчувствия отметил, что последние слова «пленника» никак не соотносились с хныкающим и обиженным ребенком. Угроза более подходила пронырливому и безжалостному злоумышленнику, сумевшему ловко втереться в дом к «дяде». За такими, как Википед, нужен глаз да глаз.

…Может, предупредить хозяина, чтобы мальчишку связали и лишили возможности двигаться?

Храбрий как в воду смотрел.

Вечером, когда мальчишке принесли ужин, в комнате никого не оказалось. Викс словно сквозь землю провалился.