Михаил Ишков – Тит Антонин Пий. Тени в Риме (страница 35)
…Они надеялись на вечернюю пирушку?..
Добравшись до нужной двери, постучал три раза, и тут же был впущен в полутемную прихожую. Отсюда наверх вела лестница, по которой торопливо, то и дело всплескивая руками, спускался бородатый, перепуганный человек в греческой хламиде.
– Господин, разве можно так рисковать! Почему без телохранителя?
– Так надо, Евсевий. У меня к тебе срочное, не терпящее отлагательств задание. Немедленно отправь в Царскую гавань верного человека, пусть тот найдет капитана императорской галеры и передаст этот свиток. Письмо надо спрятать понадежнее. Пусть капитан приготовит корабль к немедленному отплытию. Портовые власти предупреждать не надо.
Грек неожиданно успокоился и даже как-то по-домашнему обмяк. Он не без ухмылки поинтересовался:
– Ты уверен, господин, что местные власти не посмеют задержать императорскую галеру?
Лонг удивился:
– Разве в Александрии уже не действуют общеимперские законы?
– С одной стороны, действуют, но… Что это мы в прихожей застряли. Прошу подняться наверх. – Он указал на крутую, неудобную лестницу.
…Расположились они на галерее, с которой была видна часть перистиля.
– Здесь удобнее всего, – объяснил хозяин. – Здесь нам никто не помешает, ведь береженого Бог бережет, не так ли?
– Какой из богов, Евсевий? – уточнил Бебий.
– Бог един! – утверждающе заявил грек.
– Ты полагаешь? – насторожился Бебий.
Он припомнил неясные объяснения Пантеи насчет некоего «Хрѝста», единобожие которого припахивало огнедышащей смертью.
Грек подтвердил:
– Да, я привержен единому Богу.
– Какому именно? В Александрии мне поведали, будто в Иудее было несколько распятых.
– Я из назореев[35].
Бебий многозначительно усмехнулся:
– Не слишком ли ты откровенен с римским всадником?
– Я откровенен с воспитанником отмеченного Божьей милостью Эвтерма и его добродетельной супруги.
– Ты с ними знаком?
– Да. Они отписали мне о твоем прибытии.
– Неужели они тоже верят в Хрѝста?
Евсевий даже подскочил:
– Ни в коем случае!! – Потом возбужденно заверил гостя: – У нас один светоч – Иисус Христóс. Те, кто поклоняются темному, исполненному злобой Хрѝсту или повелителю теней, сумрачному Ялдаваофу, или новорожденному Хаосу, обратившемуся в слепого Абраксаса, или злодею Каину, – являются прислужниками дьявола, воплотившегося когда-то в мерзкую Каукет. Я слушаю тебя, Лонг?..
– Та-ак…
Бебий потер виски, потом кратко, в двух словах повторил просьбу не только предупредить капитана галеры, но и обеспечить ему охрану на пути от дома главного фрументария до арендованной усадьбы.
В конце как бы между прочим поинтересовался:
– Что ты не поделил с Вителисом?
– Тебе скажу. Он продался Христогону, а тот кому-то в Риме. Кто-то предложил этому негодяю хорошую цену за молчаливое содействие. Лонг, беда зреет… Тьма уже в двух шагах… Ведь что такое Тьма, как не зловещее перемешивание теней. Они уже бродят по улицам, разве ты уже не убедился в этом? Тени купили Вителиса. Ему объяснили: «…Тебе есть что терять, а дни Антонина сочтены. Если будешь трепыхаться, первым угодишь под меч». Я не знаю подробностей, но полагаю, что дело идет к завершению. План такой – в нужный момент прервать поставки хлеба в столицу и взбунтовать сирийские легионы. Муциан против них не устоит.
– Что значит «в нужный момент»?
– Как только поступит сигнал из Рима, Христогон взбунтует пастухов, которые прячутся в Дельте. Местные называют их буколами. В непроходимых тростниковых дебрях можно спрятать кого угодно. Префект Египта якобы потеряет самообладание, начнет слать в столицу панические извещения, требовать дополнительные силы для подавления бунта…
Бебий прервал его и в упор спросил:
– Ты знал и молчал?
– То, что я знаю и о чем догадываюсь, две большие разницы, Бебий. У меня нет доказательств. Если бы я встрепенулся раньше срока и отписал о своих подозрениях в Рим, меня уже давно на свете не было бы. Сведения о состоянии дел в столице доходят до Александрии из первых рук. Прямо из императорского дворца!.. Нельзя сказать, что им безоговорочно верят, но Вителис трус и до сих пор мечется между…
– Префект Гелиодор тоже встал на сторону заговорщиков?
– Скорее всего, да. Краем уха слыхал, что Гелиодор под напором Христогона дал согласие. Пока префект ни в чем конкретно не замешан, но в случае беды он ничем не поможет центральной власти. Как я мог отписать такую новость в Рим, если у меня нет фактов. Я мелкая сошка…
– Эх, Евсевий, ты говоришь, что соратник Эвтерма. Он, помнится, невзирая на гнев моего отца, встал на защиту Лупы. Ладно, я тебе не судья.
Евсевий подался вперед и, стукнув себя кулаками в грудь, с жаром заговорил:
– У любого человека есть грехи! Кто из нас безгрешен? Разве что Иисус Христос!.. Даже у такого праведного человека, как Эвтерм, есть грехи! Он всю жизнь мечтал уйти к непросвещенным и донести до них слово Христово, а вместо этого отправился на поиски Антиноя, которого прежний император после утопления в Ниле провозгласили Богом. Вот тебе еще один Христ! Адриан надеялся с помощью мальчишки затмить Того, кто пострадал за всех нас. Адриан не один такой. Знаешь, сколько объявилось тех, кто извращает заповеди Христа. Поклонники Хрѝстоса или «ловцы теней», как они себя называют, – самые гнусные. А есть еще валентиниане, маркиане, карпократиане…
Бебий прервал его:
– Как ты дашь знак, что все готово?
– Я нарисую на колодце возле твоего дома крест.
В начале улицы Бебий различил укрывшегося в тени Храбрия.
Тот подошел к нему и тихо выговорил:
– Сын хозяйки.
– Где он сейчас?.
– У мамаши. Я могу вызвать его в сад. Он даже не пикнет…
– Нельзя, Храбрий.
– Позволь, господин!! В память о Пантее!..
Это был сильный удар! Храбрий словно в висок угодил.
Почему те, кто был рядом, разглядели, а он, такой умный, образованный, велеречивый, – непростительно
Это подвернувшееся на язык словцо, вынырнувшее из детства, упомянутое Евсевием, упоминавшееся Эвтермом и Зией, – окончательно добило Бебия. Неужели когда человеку плохо, он переходит на их язык?!
Бебий Лонг никогда не относился к своему воспитателю всерьез. Конечно, он любил его, доверял и слушался, но все это казалось увлеченному философией юнцу какими-то досужими житейскими мелочами.
Примитивной бытовухой…
А ведь Эвтерм тоже когда-то являлся ритором и знал толк в досужих рассуждениях, касавшихся мирового разума и ненасытной, вся и всех пропитавшей
А может, Бога?
Единого и неделимого, ведь, уверовав в него, Эвтерм рискнул своим благополучием, а то и жизнью, чтобы спасти дерзкого дакийского волчонка, признавшегося в том, что собирался убить Траяна.
А он, знаток философии, под завязку напиханный всякого рода учениями, «истинами» и силлогизмами, – не сумел спасти одного-единственного человека.
Женщину, которая просила о помощи, которая прилепилась к нему, а он к ней…
И что обиднее всего, никто из множества родных – римских! – богов не предупредил знамением, не напомнил, хотя бы шепотом, о святости долга по отношению к ближнему своему.
Ближней своей…
Разве что устами Авидия Кассия они одобрили его твердость к преступнице.