Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 91)

— А как же все-таки уехать? — расспрашивали мы железнодорожников.

Те отвечали:

— Для вас остался только один путь: из Ростова на юг — до узловой станции Кавказская. А оттуда есть дорога на Царицын, вот по ней и отправитесь…

Все это нам показалось диким и неприемлемым. Как это так: чтобы попасть домой, надо, оказывается, уехать от дома еще дальше! Да нет, не может этого быть! Наверно, есть какой-либо другой выход…

Станция Кавказская пугала нас еще и потому, что мы хорошо знали, как невероятно трудно было тогда ездить на поездах. И казалось, что если заедешь куда-то дальше Ростова, то оттуда уже и совсем не выберешься.

— Вот что, ребята, — неожиданно сказал один из собравшихся ехать, по фамилии, кажется, Смирнов. Он за свою жизнь побывал, видимо, во многих местах и знал такое, чего другие не знали. — Я предлагаю сейчас же пойти на пристань: если нельзя на поезде, уедем на пароходе или на барже какой. Доплывем куда следует, а там и на поезд пересядем. Ведь пароходы-то по реке Дону ходят, сам это видел…

Я усомнился в возможности такой поездки.

— Ведь река Дон, — сказал я, — проходит совсем недалеко от Новочеркасска, а там нас могут задержать и не пустить дальше.

— Задержать? — с некоторой иронией переспросил Смирнов. — Да на что же мы им, этим казакам? Мы — мужики, приезжали за хлебом, а теперь возвращаемся домой. Кому какое дело до этого, зачем нас задерживать? А река Дон, — добавил Смирнов уже как бы специально для меня, — далеко от Новочеркасска… Да вот пойдем на пристань, там все и выясним.

День был воскресный, в продовольственном комитете все закрыто, идти туда незачем. Поэтому на пристани собрались все — и те, что уезжали, и те, что оставались.

Пробыли мы на пристани почти до захода солнца. Сменяя друг друга, стояли в длинной очереди, ждали, когда откроется билетная касса. И все, кого мы ни спрашивали, уверяли, что пароходы вверх по Дону ходят, что и сегодня пароход должен пойти обязательно.

Но час проходил за часом, а касса не открывалась. И никто не мог объяснить почему: то ли потому, что сегодня нет парохода, то ли потому, что сообщение пароходное вообще прекратилось.

Народ, однако, продолжал ждать. И только к вечеру люди мало-помалу стали расходиться.

Наш Смирнов, который стал уже как бы вожаком всей группы, сказал:

— Я вот что предлагаю, ребята: давайте пойдем пешком. А пароход — черт его знает, когда он будет! Мы и так много времени потеряли зря. Надо идти. До Новочеркасска всего верст пятьдесят. Это мы одолеем быстро. Обойдем город стороной — ведь фронта же никакого нет! А там и к своим выйдем. Поедем уже на поезде.

Мужики почти сразу согласились. Согласились, несомненно, они потому, что хотелось всем как можно скорее попасть домой и вовсе не хотелось думать, что могут быть какие-то препятствия, которые помешают возвращению в родные места. Надо еще прибавить, что никто из нас не представлял себе сколько-нибудь реально той сложной обстановки, которая сложилась и складывалась на Дону. Конечно, наши представления и о гражданской войне были весьма поверхностны и наивны.

Мне тоже ничего не оставалось другого, как отправиться вместе со всеми. Ибо один, думалось мне, я просто пропаду, пропаду ни за что ни про что…

Остающиеся в Ростове ждать прибытия хлебной баржи проводили нас, уезжающих, а вернее уходящих пешком, до трамвайной остановки. Смирнов уже знал, каким номером трамвая следует воспользоваться, чтобы выехать за город к тому месту, откуда идет дорога в сторону Новочеркасска.

Я распрощался с Филимоном, со всеми остающимися и вошел в трамвай. Другие сделали то же самое.

Трамвай привез нас туда, где городская улица кончалась и сразу же начиналась степь. Не медля ни минуты, даже не оглянувшись на город, мы двинулись вперед по широкой, тихой и совершенно безлюдной степи. Солнце уже садилось, и Смирнов торопил:

— Прибавьте шагу, ребята, путь-то все-таки не близкий, и пройти его надо поскорее.

И мы убыстрили шаг.

Скоро стало темнеть, а потом и вовсе стемнело. Мы продолжали идти и за все время не встретили ни одного человека — ни пешего, ни конного. Но все чаще и чаще стали попадаться костры, горевшие в стороне от нашей дороги — то справа, то слева.

— Сеять выехали, — объяснял Смирнов. — Теперь небось ужин варят. Поедят и спать… А завтра с раннего утра за работу… Вот и у нас скоро сев начнется, — добавил он, помолчав. — Поскорее бы домой попасть…

Тихая, безмолвная степь, вечерние костры в степи, вокруг которых расположились невидимые нам пахари и сеятели, луна, низко нависшая над горизонтом, — от всего этого исходило какое-то особое успокоение. И никак не верилось, что где-то здесь, недалеко отсюда может идти война, могут греметь выстрелы, может проливаться кровь…

Мы уже порядочно устали, и надо бы отдохнуть, но Смирнов говорил:

— Рано, рано отдыхать. Хотя бы полдороги надо пройти, тогда и отдохнем.

И действительно, мы отмахали верст двадцать пять, когда увидели перед собой какое-то селение. То были, наверно, выселки, по-тамошнему — хутор из тридцати — сорока дворов.

— Вот тут попробуем и отдохнуть, — сказал Смирнов, — время, наверное, уже за полночь перевалило. Пора…

На хуторе, конечно, все давным-давно спали. Нигде ни огонька. Мы остановились у одного из домов, и Смирнов легонько постучал в окно. Через минуту окно открылось, выглянул, скорее всего, сам хозяин.

— Что вам надо? — недовольно спросил он, оглядев нашу «ватагу».

Все тот же Смирнов попросил:

— Если можно, дайте напиться. А потом посоветуйте, где мы смогли бы переночевать. — При этом он объяснил, кто мы и куда идем.

Хозяин отошел от окна и вскоре вернулся с ведром воды и ковшиком.

— Вот пейте, — сказал он, подавая ведро и ковшик Смирнову.

И ковшик заходил по рукам.

Когда все напились и Смирнов вернул ведро и ковшик хозяину, тот сказал:

— Ну и насчет ночлега не знаю. Во-он вас сколько! Такую ораву ночевать никто не пустит… Там, — он указал куда-то рукой, — лежит прошлогодняя солома. Забирайтесь в нее и ночуйте. Не замерзнете… — И он закрыл окно.

В соломе я сделал продолговатое углубление и лег в него, укрывшись тоже соломой. Незакрытым осталось только лицо. Вероятно, то же самое сделали и другие участники нашего похода. Спать было тепло, уютно, хорошо. Жаль только, что спали мы очень мало. Едва над горизонтом показалось солнце, Смирнов стал торопить:

— А ну, ребята, вставать пора! Пора отправляться дальше. Теперь и пройти осталось не так уж много…

Вылезать из теплой соломы никому не хотелось. Но пришлось.

Мы, пожалуй, не успели отойти от хутора и на версту, как вдруг увидели отряд конников — человек пятнадцать или двадцать, — который шел слева прямо на нас. Это было так неожиданно, что мы невольно остановились.

Подскакав к нам и еще не успев осадить коня, по-видимому, старшой казачьего разъезда закричал:

— Руки вверх!

Мы побросали на землю жалкие свои пожитки — кто узелок, кто кошель, сплетенный из лыка, а я свой мешок, свернутый в трубку, — и подняли руки. Казаки уже успели окружить нас со всех сторон, и старшой, пересыпая речь бранью, начал допрашивать:

— Кто такие? Почему шляетесь здесь?

Кто-то из мужиков стал было объяснять, как очутились мы в этих местах, но старшой не захотел слушать.

— Оружие есть? — оборвал он говорившего.

— Да какое у нас оружие? Мы за хлебом ехали, а не воевать…

— Молчать! — снова заорал старшой. — Вы арестованы!.. Всех вас под конвоем отправлю в станицу, а там уж знают, что с такими делать. — И, быстро назначив конвоира, он вместе с отрядом умчался в степь.

А мы, подняв свои пожитки, пошли туда, куда указал конвоир. Гнал он нас почему-то не по дороге, а прямиком, по степи. Нам это показалось подозрительным, и кто-то спросил у конвоира, почему гонит он нас не по дороге. Тот ответил, что так будет ближе и мы скорее дойдем до станицы.

Конвоир оказался словоохотливым и даже вроде доброжелательным. Он пытался успокоить нас и представить наше положение не таким уж трудным, каким оно казалось нам.

Пройдя верст пятнадцать, мы наконец вышли на дорогу, которая очень скоро привела нас в станицу. Сейчас я не помню названия ее, но помню, что показалась она бесконечно длинной. И мы прошли ее всю от начала до конца под пытливыми, а порой даже насмешливыми, но отнюдь не враждебными взглядами жителей станицы, многие из которых стояли возле своих домов.

Помню такой эпизод. Один из нас попросил конвоира остановиться.

— Очень пить хочу.

Конвоир согласился. И просивший обратился к стоящим на улице людям:

— Дайте, пожалуйста, воды, если можно.

Какая-то казачка быстро вошла в свой дом и столь же быстро вернулась, неся в одной руке ведро с водой, а в другой то ли кружку, то ли ковшик. Она поставила ведро на землю, вплотную подошла к нам.

— Пейте сколько хотите. Воды хватит, — добродушно сказала женщина.

Еще один из нас, видя такую отзывчивость, спросил, обращаясь ко всем, кто стоял недалеко от дороги:

— А нельзя ли купить молока? Голодный я, ничего не ел почти два дня…

— А почему же нельзя? — ответила другая казачка. И в один момент вынесла кринку молока.

Изголодавшийся мужик отдал ей деньги и тут же выпил всю кринку до дна.

Этот эпизод как бы подтвердил то, что говорил нам в дороге конвоир:

— Да чего вы боитесь? Ничего с вами не сделают. Просто проверят документы, расспросят, кто такие, и отпустят на все четыре стороны… Зачем вас держать в станице? Только обуза лишняя…