Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 90)

Впрочем, нет. О Каледине я что-то читал в газетах, но не придал этому большого значения. Главным и решающим для меня был тот факт, что раз в Новочеркасске Советская власть, стало быть, все в порядке и туда вполне можно ехать без всяких опасений.

Утром, когда мы собирались уходить, хозяйка, указывая на уже знакомый стол с литературой, сказала:

— Может, возьмете что-нибудь?.. Право же, возьмите, почитаете в дороге…

Отказаться было никак нельзя, неудобно.

Я выбрал две брошюрки. Одна, кажется, называлась «Кто такие анархисты», в другой что-то рассказывалось о Бакунине. Филимон тоже взял для себя такие же две брошюрки, как и я. Все это стоило буквально копейки, и наш бюджет вряд ли пострадал от покупки. Всю эту печатную бумагу я положил в свой мешок, и мы, поблагодарив хозяев за ночлег, отправились на вокзал.

По дороге я подробно рассказал Филимону то, что надумал относительно дальнейшего нашего путешествия. Он согласился со мной.

— Ну что ж, поедем в Новочеркасск, — сказал он.

На этот раз нам здорово повезло. Мы легко купили билеты и легко сели на поезд: не было обычной в то время давки и тесноты. Ехали мы через Воронеж и утром на третьи сутки были уже в Новочеркасске.

Оказалось, что я, хотя Филимон и считал меня более знающим, в данном случае не знал ровным счетом ничего. И в Новочеркасск мы поэтому приехали совершенно зря. Здесь, как нам объяснили, продовольственного комитета нет, как равно нет и других подобных учреждений. Все это теперь в Ростове, который стал столицей недавно созданной Донской советской республики.

— Вот туда вам и следует обратиться, — посоветовал один из жителей Новочеркасска.

Мне было стыдно, что я так опростоволосился. Ведь мы могли доехать до Ростова тем же поездом, с которого только что сошли здесь. А теперь, попусту теряя время, приходится ждать другого поезда на Ростов. Когда будет этот другой поезд, сказать никто не мог.

Мы пошли бродить по Новочеркасску. Город показался мне тихим, мирным и малолюдным. Прохожие встречались не часто, а едущих по улице я, кажется, и совсем не видел. Трудно было поверить, что именно здесь, притом совсем недавно, Красная Армия вела жестокие бои с калединцами.

Очень запомнилось, как на деревянном крылечке своего дома сидел парень, по всей видимости, мой ровесник, и играл на мандолине вальс «Над волнами». Этот вальс я хорошо знал и любил его. Его часто — и тоже на мандолине — играла учительница Глотовской школы Наталья Сергеевна. Наверно, поэтому мне стало невероятно грустно и даже больно, когда я услышал «Над волнами» в Новочеркасске — в городе чужом и незнакомом. Вот он сидит, думал я о парне с мандолиной, да вальсы играет. И ничего ему не надо. Он дома, и все у него есть… А я как проклятый скитаюсь по чужим краям, бесприютный, голодный и никому здесь не нужный…

До слез жалко мне стало и себя самого, и Филимона.

На какой-то улице мы зашли в чайную. К большому нашему удивлению, нам подали не только самый настоящий чай с самым настоящим сахаром, но еще и белый хлеб и даже колбасу — по полфунта на брата. Мы жадно набросились и на еду, и на чай, словно боясь, что все это могут отобрать, что все это не реальность, а какое-то сновидение, которое вот-вот исчезнет. Но все оказалось всамделишным, реальным. А я подумал: «Нет, кажется, не зря мы приехали в этот край. Тут, видать, действительно хлеба много».

Уехать из Новочеркасска в Ростов мы смогли только утром следующего дня: отправлялся целый состав порожняка, и мы с Филимоном забрались в один из товарных вагонов, двери которого с одной и с другой стороны были открыты настежь. Совсем уже рассвело, хотя солнце взойти еще не успело.

Мы сели в углу прямо на пол. Кроме нас, в вагоне никого не было. И это казалось необыкновенным: неужели мы одни займем целый вагон! Вот это здорово!..

Но когда поезд тронулся и стал набирать скорость, в вагон один за другим вскочили три человека. Одетые во что попало, они были вооружены: двое — винтовками, причем одна с примкнутым штыком, третий держал в руке наган. Все трое пьяны до омерзения. И ругались так, что непонятно было, почему под ними пол не провалится: от такой ругани он должен был провалиться.

Бандиты (а это скорее всего были именно бандиты) сразу же стали приставать к нам, недвусмысленно грозя застрелить нас, заколоть штыком и выбросить под откос на ходу… Они целились в нас из винтовок и нагана, пускали в ход штык, который почти прикасался то к моей груди, то к шее Филимона.

Мы не могли сопротивляться, поскольку никакого оружия не имели. Лишь пытались уговорить их: мол, что вы, ребята, пристаете к нам? Едем куда нам надо и не мешаем вам…

Однако бандиты не унимались. Тогда мы сказали:

— Ну что ж, если не хотите, чтобы мы ехали в одном с вами вагоне, то на следующей остановке мы перейдем в другой.

— Э, нет, так вашу растак! — закричали они. — Так мы и дали пересесть вам в другой вагон! Только попробуйте, сразу пулю в лоб получите!

И, встав у дверей вагона, они снова брали нас на прицел.

Иногда бандиты оставляли нас на несколько минут в покое. Это тогда, когда они принимались за самогон, который принесли с собой. Но после самогона опять брались за свое.

Это продолжалось всю дорогу — в течение трех или четырех часов. И я, и Филимон серьезно опасались, что живыми до Ростова не доедем. Действительно, они могли уничтожить нас любым способом, совершенно безнаказанно. И мы думали только об одном: «Скорее бы Ростов! Скорее бы Ростов!»

И с каким облегчением вздохнули мы, когда поезд подходил к Ростову и наши «спутники» один за другим на ходу спрыгивали из вагона! Это была такая радость, словно мы воскресли из мертвых.

В Ростове мы попали в Московский продовольственный комитет. Не знаю, почему он назывался московским. Может быть, потому, что был он здесь специальным представителем нашей столицы по продовольственным делам.

В коридорах комитета встретились с другими ходоками-уполномоченными, которые также приехали за хлебом, как и мы с Филимоном. И все из деревень нашей Смоленской губернии. Иные приехали вдвоем, иные втроем.

Член продовольственного комитета, с которым нам удалось поговорить, и обнадежил нас, и в то же время озадачил. Он сказал, что в Ростов по реке Дону идет баржа с хлебом — всего там тридцать пять тысяч пудов. Прибудет этот хлеб дня через три и весь предназначен к отправке в Смоленскую губернию.

— Так что, — продолжал член продовольственного комитета, — внесите в нашу кассу десять тысяч рублей, и мы один вагон запишем на ваше имя, для вашей деревни.

Мы, естественно, спросили, нельзя ли отправить «наш» вагон без денег — наложенным платежом, поскольку денег у нас сейчас нет и съездить за ними за три дня мы никак не успеем.

— Отправить наложенным платежом? — переспросил член комитета. — Что ж, это, пожалуй, возможно. Но возможно только в том случае, если будет что отправлять. Вы, наверно, видели, сколько людей приехало к нам из вашей губернии. И все за хлебом. За пять или шесть вагонов деньги уже внесены. А в последующие дни могут приехать другие уполномоченные — тоже с деньгами. Они тоже оплатят отправляемый хлеб. И на вашу долю, таким образом, ничего не останется. Тем более, — продолжал член комитета, — что для отдельных деревень мы можем дать не более десяти вагонов. Остальные же двадцать пять пойдут в адрес Смоленского губпродкома.

После этого разговора я с грустью записал в свою записную книжку: «Мы в Ростове. Хлеб есть, а денег нет. Как тут быть?..»

Вначале мы с Филимоном пытались занять десять тысяч рублей. Дело в том, что иные уполномоченные рассчитывали, что можно получить не один вагон, а два, и денег они привезли много. Но больше одного вагона никому не давали. Поэтому деньги оказались неиспользованными. Вот их-то мы и хотели взять в долг. Но нам никто не одолжил не только десяти тысяч, но, вероятно, не одолжил бы и десяти рублей. Оставалось одно: ждать и надеяться, что и на нашу долю вагон как-нибудь все же останется. Тем более и ждать-то недолго — всего три дня.

И мы ждали. Поселились, как и в. Курске, на вокзале. Питались хлебом, который иногда можно было купить с рук на базаре. Каждое утро наведывались в продовольственный комитет:

— Не пришла ли баржа?

Но баржа не пришла ни на третий, ни на четвертый, ни на пятый день. Не пришла и через неделю.

— Должна прийти, — уверяли в продовольственном комитете. — Где-то задержалась. Но придет, обязательно придет.

Но ждать вдвоем мы уже никак не могли: денег оставалось мало, мы хорошо понимали, что их хватит ненадолго, если один из нас не уедет, и притом как можно скорей.

Решили, что ехать должен я. Все же я был учителем, и меня ждали ученики. Наталья Сергеевна согласилась заниматься с ними дней десять, а прошло уже почти двадцать. Да на обратную дорогу еще дней пять, а то и все семь. Нет, надо уезжать сейчас же — тогда я успею хоть к закрытию школы на летние каникулы.

Надо сказать, что к подобному выводу пришли и другие группы ходоков-уполномоченных: оставляли в Ростове одного представителя, остальные должны были уезжать, чтобы, как они сами говорили, «не проедаться понапрасну».

Всего нас, собравшихся уезжать, было человек десять-одиннадцать. Но когда мы сошлись на вокзале, нас словно обухом по голове ударили, объявив, что обратный путь отрезан, в Новочеркасске Советская власть свергнута и город в руках белоказаков.