Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 89)

Мы провели на курском вокзале пять ночей, и все они были такими же, как и первая, если не хуже. Мы не только не могли за ночь хоть немного выспаться, отдохнуть, но, казалось, еще больше уставали.

Только всего один раз нам удалось провести ночь «по-царски». Мы ловко воспользовались прилавком, на котором днем обычно были разложены газеты, журналы, брошюры. Когда же в одиннадцатом часу вечера (мы ждали и следили за этим, не спуская глаз!) продавец, убрав всю литературу в шкаф, собрался домой, мы сразу же шмыгнули под прилавок и растянулись там. Правда, под прилавком было пыльно и грязно, но все же роскошно: нас не раздражал яркий электрический свет, который всю ночь горел на вокзале и прямо бил в глаза, никто не требовал, чтобы мы подвинулись, потеснились, никто не наступал нам ни на руки, ни на ноги. Словом, было хорошо.

Поблаженствовать под прилавком, однако, довелось нам всего один раз. В последующие вечера «спальные места» под прилавком неизменно ускользали от нас: их всегда занимал кто-либо другой.

Сколько раз мы ни меряли разбитое булыжное шоссе, ведущее от вокзала в город, сколько раз ни разговаривали с работниками Курского губпродкома, результат был всегда один и тот же: нам отвечали — нет и нет!

Казалось, все ясно. Тем не менее мы продолжали ходить в губпродком, серьезно думая, что каждый раз попадаем не к тем людям, к которым следовало бы, что, наверно, в губпродкоме есть другие работники, которые непременно помогут. В поисках этих других мы и продолжали свои хождения. Наконец попали к самому главному — председателю губпродкома. И тот сказал решительно и твердо:

— Ребята, ходите вы совершенно напрасно: нет у нас никакого хлеба. А если и появится, все равно мы не дадим вам ни пуда. Весь хлеб мы обязаны отправлять в центр: в городах люди голодают гораздо больше, чем в вашей деревне. Поймите, что выделить для вас губпродком ничего не может ни сейчас, ни после…

И мы на этот раз поняли: из Курска надо уезжать. Но куда? Возвращаться домой стыдно. Мы хоть и не обещали, что привезем хлеб, все же не избежать нам самых ядовитых насмешек и даже издевательств, если вернемся ни с чем. Поэтому мы с Филимоном и надумали податься в какую-либо другую губернию. А вот в какую именно, пока не договорились.

Мы так измотались, так измучились и от бесприютности, и от недоедания, и от недосыпания, что, выйдя из губпродкома, прямо на улице сели на что пришлось, не в силах добраться даже до своей «резиденции», до вокзала. Долго сидели молча. Потом я, как более знающий — так не раз называл меня Филимон, — сказал:

— Прежде чем ехать в другой город, надо обязательно отдохнуть, выспаться. Иначе не выдержим… — Сделав такое предварение, я продолжал: — В каждом губернском городе — и в Курске, конечно, тоже — есть гостиницы. Давай попробуем снять номер на одни сутки — это нас не разорит.

Филимон нашел мое предложение разумным, и мы пошли по гостиницам. Обошли все до одной (в Курске их было три или четыре), и всюду решительный, обескураживающий отказ:

— Ни одного свободного номера…

Из последней гостиницы мы вышли чуть не плача. От усталости ноги отказывались держать нас в буквальном смысле слова. И в полном изнеможении мы уселись у входа в гостиницу на невысоком каменном крыльце.

До захода солнца оставалось не более часа. Немного отдохнув, мы встали с крыльца: хочешь не хочешь, а надо идти на вокзал, больше некуда. Но тут Филимон заметил объявление, висевшее на стене справа от входных дверей гостиницы.

— Посмотри-ка, — сказал он с некоторой загадочностью.

Я подошел ближе и на большом белом листе бумаги прочел:

«Здесь, в комнате номер восемнадцать, помещается группа анархистов. Всех, интересующихся анархизмом, просим заходить».

— Ну и что? — обернулся я к Филимону.

— Как что? — отозвался тот. — Можно зайти к ним.

— А зачем заходить-то? Надеешься, что анархисты помогут тебе, как Андрею Босяку? Это напрасно. Ничем они нам не помогут. Да и Андрею помогли не они, не анархисты. Андрей что-то спутал, чего-то не понял.

— Ну а все-таки, давай зайдем, — настаивал Филимон.

— Зачем же, зачем?

— Ну просто так… Посмотрим, поинтересуемся, — не отставал мой спутник. — Сделай ради меня…

— Черт с тобой! — рассердился я. — Зайдем, коль уж так понадобилось…

И мы вернулись в гостиницу.

Номер, который занимала «группа анархистов», был заурядным номером провинциальной гостиницы. Меблировка его самая непритязательная: узкая железная кровать, наполовину загороженная ширмой; небольшой диванчик с точеными ножками; возле него овальной формы стол и у стола несколько венских стульев; на стене у самой двери рукомойник, а под ним табуретка со стоящим на ней эмалированным тазом.

Но прежде всего мне бросился в глаза довольно большой продолговатый стол, поставленный наискось в углу комнаты. На столе были разложены какие-то книжечки, брошюрки, листовки. За ним стояла молодая, лет тридцати, женщина, в обязанность которой входило, по-видимому, продавать эту не очень-то привлекательную литературу. Я почему-то сразу же решил, что это и есть хозяйка комнаты.

Возле стола собралась небольшая группа людей — человека четыре или пять. Они брали в руки книжечки и брошюрки, стоя перелистывали их и потом клали обратно. А покупать ничего не покупали.

Войдя в восемнадцатый номер и поздоровавшись со всеми общим поклоном, мы с Филимоном тоже направились к столу с литературой, стали перебирать книжечки и брошюрки, делая вид, что интересуемся…

Но вот хозяйка комнаты, обращаясь ко всем присутствующим, неожиданно сказала:

— Товарищи, на сегодня уже хватит: день кончается, и я прошу вас покинуть эту комнату… Надо же и мне отдохнуть.

Стоявшие у стола один за другим направились к выходу. В комнате осталась только хозяйка и с ней мужчина примерно ее возраста. Остались и мы с Филимоном.

Мужчина с некоторым удивлением взглянул на нас и, указывая на женщину, начал объяснять:

— Это моя жена. И я, и она живем здесь. А вы почему не ушли со всеми? Вам что-нибудь нужно?

Филимон подошел к нему вплотную и быстро-быстро стал рассказывать, кто мы такие, зачем приехали в Курск и какая постигла нас неудача.

Я стоял в некотором отдалении от говоривших и старался ни на кого не глядеть. Мне было мучительно стыдно…

Выслушав Филимона, мужчина сказал:

— Но при чем же здесь мы? Помочь вам ничем не можем…

— Я знаю, что не можете, — снова начал Филимон. — Разрешите хотя бы только пе-ереночевать у вас. — На слове «переночевать» Филимон почему-то заикнулся и едва выговорил его.

Наступило неловкое молчание. Муж и жена переглянулись. Они словно спрашивали друг у друга, как поступить. И жена сказала:

— Ну что ж, переночевать, пожалуй, можно… Но где же вы ляжете? Кровать у нас одна, на ней спим мы с мужем. А на этом диванчике вряд ли вы поместитесь.

— Ничего, поместимся как-нибудь, — перебил ее Филимон. — Стулья подставим, если надо. А то просто на полу ляжем. Это все-таки во много раз лучше, чем на вокзале.

Наступили уже сумерки. Подвешенная под потолком, вспыхнула тусклая электрическая лампочка. Мы сидели с Филимоном на «своем» диване. Говорить с хозяевами было не о чем. Перекидывались отдельными, ничего не значащими фразами и словами, с нетерпением ожидая момента, когда можно будет лечь спать.

Но перед тем как ложиться, хозяин пригласил нас поужинать с ними. Ужин был крайне бедный; каждый получил кусок хлеба, отрезанный хозяйкой, и стакан кипятку, подслащенного таблеткой сахарина. Однако мы были благодарны и за это, потому что у нас с Филимоном в этот вечер не предполагалось даже такого ужина.

Филимон был ниже меня ростом, и потому он улегся на диване. Для меня диван был чересчур коротким, и я поместился на стульях, придвинутых к нему. Под голову положил свой неизменный мешок, свернутый в трубку.

Через минуту Филимон уже спал. А я, несмотря на крайнюю усталость, заснуть никак не мог. Все думал и передумывал, куда направиться завтра.

В кармане моего пальто лежала записная книжка-календарь. В книжку была вклеена карта России. Этой многоцветной картой я пользовался много раз и знал всю почти наизусть. Я очень ясно представлял ее и теперь, когда лежал, растянувшись на четырех стульях, видел, где расположена та или иная губерния и в какой окраске дана она на карте. Я видел и черные кружочки губернских городов, помнил названия этих городов. Так куда же все-таки податься, в какие места поехать?

Прежде всего я подумал об Украине: она совсем рядом, до нее рукой подать. Но Украиной в то время управляла так называемая Центральная рада, не признававшая Советской власти и относившаяся к ней крайне враждебно. Кроме того, многие районы были оккупированы немецкими войсками. Значит, ехать на Украину никак нельзя.

Другим хлебным местом, куда можно было ехать, я считал Область войска Донского, центром которой на моей карте значился город Новочеркасск. Мне кто-то рассказывал об этой области, что земля там на редкость урожайная и что хлеба девать некуда. Это меня и соблазнило больше всего. Про себя решил: поедем в Новочеркасск, только в Новочеркасск, и никуда больше!

Если бы у меня тогда было хоть сколько-нибудь правильное представление о событиях, происшедших там совсем недавно, я наверняка отказался бы от поездки в Новочеркасск. Но я ничего как следует не знал. Не знал даже о том, что города Ростов-на-Дону, Новочеркасск и другие Красная Армия освободила лишь около месяца тому назад и что до этого они находились в руках генерала Каледина и верных ему белоказачьих воинских частей.