Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 68)
Я приколол к своей гимназической гимнастерке большой и пышный красный бант, сделанный из широкой, шелковой ленты, бант этот мне кто-то подарил еще в Смоленске. Мои соратники — их было двое или трое — тоже украсили свою грудь красными бантами, для чего им пришлось то ли «конфисковать», то ли просто незаметно стащить у своих сестер их береженые праздничные красные ленты.
Нарядившись таким образом, мы начали обход дворов, хозяева которых не хотели убирать со стены портрет царя. Таких хозяев было в Глотовке немного: человека три или четыре, не больше, но все же были.
Войдя в хату, мы спервоначалу начинали уговаривать хозяина, чтобы он сам, добровольно снял портрет со стены и тут же уничтожил бы его.
Иные сразу соглашались с нами, но были и такие, которые возражали:
— Да зачем же его снимать? Зачем уничтожать? Ведь за него деньги плачены…
Мы-то хорошо знали, что портрет царя стоил всего копеек пять. Поэтому ссылка на затраты нисколько не действовала на нас.
— Ну что ж, — говорили мы, — коль сам ты не хочешь убирать царя, то уберем его мы. Уберем и разорвем в клочья.
Хозяин начинал соглашаться, и хоть с большой неохотой, но снимал царский портрет со стены и отдавал его кому-либо из нас. Мы осторожно вынимали портрет из-под стекла и рвали его на мелкие части, бросая их под ноги. А стекло и рамку неизменно возвращали хозяину.
— Возьми! Может, на что пригодится…
Только в одном доме мы встретили, можно сказать, яростное сопротивление: хозяин и сам ни за что не хотел снимать портрет, и нас не подпускал к нему. Но в конце концов, хотя и со скандалом, мы все же сняли и этот «трудный» портрет, порвали его и обрывки бросили под ноги. Мы даже разбили стекло, хотя это произошло совершенно случайно, а не преднамеренно.
Словом, к вечеру второго дня пасхи революция в Глотовке восторжествовала в полной мере: ни одного царского портрета не осталось. Я и мои товарищи были вполне удовлетворены и чувствовали себя героями. Это, однако, не мешало тому, что многие односельчане ругали нас на чем свет стоит: не в свои, мол, дела лезете… Ни к чему это. Не вы вешали этого царя, не вам бы и снимать его…
ЕЩЕ ОДНО ЛЕТО В ГЛОТОВКЕ
Летние гимназические каникулы 1917 года начались почему-то раньше обычного. Во всяком случае, уже в середине мая (по старому стилю) я приехал в свою Глотовку, чтобы провести в ней все лето. Лето оказалось очень беспокойным для меня, на что, впрочем, я не жаловался, наоборот, это беспокойство нравилось мне, оно как бы делало мое существование более полезным для других, чем раньше. Ну, конечно, и самому себе я начинал казаться фигурой более значительной…
Все объяснялось, по-видимому, тем, что Февральская революция вселила в меня (да и только ли в меня одного?) иллюзию, что деревня начнет (а может быть, уже начинает) жить по-новому, по-другому, не так, как раньше. И это не могло не радовать меня. Поэтому я живо интересовался абсолютно всем, что происходило вокруг. А во многих случаях и сам принимал посильное участие в происходящем.
Началось с того, что я почти каждый день стал бывать в волости, то есть в том здании, где раньше помещалось волостное правление, а теперь работал волостной исполнительный комитет, избранный на волостном сходе крестьян. И уже сознание того, что волостью управляют люди, избранные народом, а вовсе не какой-нибудь волостной старшина, которого в былые времена фактически назначал земский начальник, уже это одно значило для меня очень многое. И я внимательно и с большой заинтересованностью следил за тем, как работает волостной исполнительный комитет, я бывал на волостных сходах, слушал, как выступают крестьяне, на что они жалуются, чего хотят…
И хотя никто не просил меня об этом, я иногда уходил в самые отдаленные деревни, чтобы вслух почитать мужикам газету, поговорить с ними, рассказать им, что делается в стране. Должен признаться, что я и сам-то многого не знал и не понимал, но я делал то, что мне казалось полезным и нужным и о чем у меня все же было известное представление.
Я так гордился переменами, которые вот-вот произойдут или уже происходят в Глотовке, что даже открытие в ней почтового отделения (одного на всю волость!) воспринял как нечто небывалое, как некий символ того, что деревня шествует вперед, что она растет и что чем дальше, тем будет лучше. Тут я вспомнил даже прочитанный где-то анекдот о двух профессорах. И выходило так, что анекдот тоже говорит как бы в мою пользу.
А анекдот такой. Два профессора заключили пари: во время каникул один из них должен был написать по-латыни письмо другому. А другой — тоже по-латыни — ответить первому. Выигрывал тот, чье письмо оказалось бы короче. Первый профессор написал: «Eo rus», что значило: «Еду в деревню». Казалось, что написать письмо короче этого просто невозможно. Однако второй профессор не растерялся. Он ответил: «I», что значило: «Поезжай».
Я был необыкновенно доволен, что и с Глотовкой, а заодно и со мной произошло нечто подобное. Чтобы послать мне письмо, достаточно было написать на конверте всего два слова: «Глотовка — Исаковскому». Кратко, почти как в анекдоте. Ни в одну деревню не пошлешь письма с таким адресом. А вот в Глотовку можно!
В первые же дни после приезда я познакомился в волисполкоме с помощником секретаря Корнеем Чекановым — молодым парнем, который был повзрослее меня лишь года на два. Чеканов, однако, не любил, когда его называли просто помощником секретаря, и всегда старался подчеркнуть, что он
И может быть, отчасти поэтому Корней однажды сказал мне:
— Подавал бы ты заявление, чтобы тебя зачислили младшим помощником секретаря… Хоть немного, а подзаработал бы за лето. Ведь правда же!.. Так зачем же тебе шататься понапрасну?
Предложение Чеканова мне понравилось. Я и сам хотел того же и если не предпринимал ничего практически, то только потому, что от многих слышал одно и то же: все штатные места в волисполкоме заняты, и никого принимать туда на работу не будут. Мне и Чеканов говорил о том же, но при этом он добавил:
— Председатель собирается просить у волостного схода разрешения взять второго помощника секретаря. А то работы с каждым днем все больше и больше, и вся она ложится только на меня… Секретарь-то наш выборный, сам знаешь какой: подписать бумажку он еще сумеет, а вот составить ее либо написать, тут уж никак у него не получается…
На небольшом четырехугольнике белой писчей бумаги я написал просьбу о зачислении меня на работу в качестве младшего помощника секретаря. При этом вспомнил, что всего лишь год тому назад я, помогая работавшему в нашей волости Марку Шлавеню, не раз сочинял всевозможные канцелярские послания. Это дало мне повод приписать к своей просьбе: «Канцелярское дело знаю хорошо…»
Результатов я ждал нетерпеливо, хотя и не очень-то надеялся на успех. А точнее, не надеялся вовсе. Суть состоит в том, что мне, оказывается, предстояло преодолеть не одну преграду, а целых две. Нужно было, чтобы волостной сход не только установил должность младшего помощника секретаря, но также и то, чтобы на эту должность попал именно я, а не кто-либо другой, чтобы сход не провалил мою кандидатуру при голосовании.
— Неужели, — спрашивал я у Чеканова, — волисполком или даже один председатель не может принять на работу помощника секретаря? Неужели должна голосовать вся волость? К чему это?
— У нас все голосуют на волостном сходе, — ответил Чеканов. — Так полагается…
Волостные сходы созывались каждое воскресенье. Происходили они (конечно, если не было дождя) на лужайке перед зданием волисполкома, куда обычно выносили небольшой столик и стул, чтобы можно было писать протокол. В повестку дня схода действительно вносились самые «разнокалиберные» вопросы: и такие, решать которые должен был именно сход, но и такие, которым грош цена и которые в одну минуту свободно мог решить председатель либо секретарь волисполкома. Кто-то завел такой порядок, что все должен решать сход, этого порядка и продолжали придерживаться. Я слабо разбирался в вопросах демократии и потому никак не мог понять, хорошо это или плохо. Иногда казалось — хорошо, поскольку сам народ решает свои дела, иногда же все это превращалось в явную нелепость, когда совершенно пустое дело тянулось чересчур уж долго.
Я очень боялся, что не наберу большинства голосов и вся моя затея с работой в волисполкоме пропадет ни за что. Меня, думал я, знают лишь в окрестных деревнях. Но ведь волость велика, и большинство ее жителей не знает обо мне ровным счетом ничего. А это явный провал…
Однако я ошибся. Никакого противодействия моя кандидатура не встретила. Может быть, мне помогло доброе имя отца, который более пятнадцати лет, как говорили тогда, «ходил в почтарях» и которого знали, конечно, гораздо больше, чем его сына. Словом, решение волостного схода было такое: меня принимали на работу в волисполком в качестве младшего помощника секретаря с окладом жалованья сорок рублей в месяц.
Вот теперь Корней Чеканов действительно получил все права называться старшим помощником секретаря, поскольку в моем лице появился младший. И по жалованью я тоже считался младшим: старший помощник получал на пять рублей больше моего.