Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 47)
Осталась в доме и кое-какая мебель: два венских скрипучих стула и небольшой, весьма шаткий столик, на котором я сразу же разместил свои учебники, тетради, чернильницу.
В соседней комнате у стены стоял довольно широкий деревянный диван. Этому грубо сработанному и видавшему виды дивану было, по-видимому, очень много лет: весь он аж почернел от времени, весь рассохся и, когда я садился или ложился на него, начинал шататься и отчаянно скрипеть. Однако, увидев его, Василий Васильевич, не раздумывая, решил:
— Вот хорошо!.. На нем мы и спать будем.
— Да как же спать на голых досках? — робко возразил я. — Надо бы подстелить хоть сена или соломы.
Но мой учитель был непреклонен: ничего, мол, и так обойдемся.
Как раз в ту пору я по учебнику знакомился с историей древней Спарты. Известно, что спартанцы вели весьма суровый образ жизни, легко переносили всякие лишения и не искали никаких удобств. Вот и Василий Васильевич, ссылаясь на историю Спарты, начал убеждать меня, что и мы должны вести спартанский образ жизни. В таком случае зачем же, мол, нам какая-то подстилка? И без нее обойдемся. Подушки он тоже отверг:
— Не надо никаких подушек! Подложи под голову несколько учебников — вот тебе и подушка!
И мы стали жить «по-спартански».
Я не говорю уже о том, что спать на голых досках очень жестко, неудобно: с этим еще можно было примириться, как и со стопкой книг, положенных вместо подушки. Но… клопы!.. Отец дьякон оставил их в таком количестве, что они могли сожрать нас без остатка. Засыпать удавалось только под утро, когда становилось светло: при появлении света клопы, вволю напившиеся нашей крови, прятались по своим щелям. Но под утро в доме становилось очень и очень прохладно, и мы, ничем не прикрытые — Василий Васильевич отказался и от одеяла, — начинали замерзать. В результате вставали невыспавшиеся, разбитые.
Но Василий Васильевич все еще упорствовал.
— Это с непривычки, — утверждал он. — Привыкнем, и все пойдет по-другому. Надо, брат, закаляться…
Однако очень скоро он убедился, что «привыкнуть», по-видимому, нельзя. Спать мы стали на верхотурье, а занимался я все же в дьяконском доме: там было и светлей и просторней, чем на верхотурье.
Никаких «выходных дней» у меня не было. Но иногда Василий Васильевич все же давал мне передышку, хорошо понимая, что без этого нельзя. Все эти «передышки» я хорошо помню от первой до последней — так мало их было в течение лета.
Началось с того, что однажды в жаркий день, обращаясь к Ивану Сергеевичу и ко мне, Василий Васильевич предложил:
— А почему бы нам, ребята, не пойти выкупаться?
«Ребята» охотно согласились, и все мы тут же отправились за три версты от Зарубинок — в деревню Ла́торы, возле которой широко разлилось сверкавшее под лучами солнца озеро…
Однако первое купание едва не обернулось для меня большой бедою. Я вошел в воду и по очень ровному песчаному дну, постепенно понижающемуся, пошел по направлению к острову. Остров находился посреди озера, и был он весь в зелени от густой растительности, заполонившей его. Мне сильно хотелось посмотреть этот остров вблизи, а если можно, то и ступить на его берег. Но — увы! — вода почти уже закрывала мне плечи, и идти дальше становилось опасно. А плавать я почти не умел и поэтому не отважился пуститься вплавь, хотя полоса воды, отделявшая меня от острова, была не столь уж широка…
Стоя в воде по самые плечи, я руками начал волновать и будоражить воду, чтобы вспенить ее как можно больше. На языке глотовских мальчишек это значило
Все это промелькнуло в моей голове в одну секунду. И, поняв, какое лихо навалилось на меня, я готов был в крик закричать от отчаяния…
И вдруг — именно вдруг! — я почувствовал, как нечто твердое, но все же очень легкое плавно опустилось на мою правую ногу и осталось на ней. «Очки!» — с надеждой подумал я и, чтобы не «спугнуть» их, начал осторожно сгибаться, опускаясь в воду и направляя руку к предполагаемым очкам, чтобы сразу схватить их, пока они не «нырнули» куда-нибудь. И мне удалось это сделать! Я был несказанно рад, что все окончилось столь благополучно.
В другой раз мы отправились в Латоры поздно вечером: кому-то из нашей компании пришла в голову мысль о «купании при луне», и мы решили попробовать. Луна, катившаяся по небу чуть повыше линии горизонта, в самом деле сияла всем своим желтоватым диском, а вечер был удивительно теплый, даже душноватый. В Латоры нас влекло не только желание выкупаться под луной, но и нелепая, дурашливая затея «насолить» латорскому мельнику, напугать его, посмеяться над ним.
Суть в том, что водяная мельница в Латорах, приносившая большой для того времени доход, принадлежала человеку, у которого был также весьма обширный фруктовый сад, огород, пчельник. И как тут ни рассуждай, но подобное хозяйство нельзя было назвать иначе, чем хозяйством кулацким.
Впрочем, мы негодовали не потому, что владельцем мельницы был кулак — это в те годы встречалось часто, — а потому, что этот кулак-мельник был еще и учителем в местной школе. Подобное «совместительство» воспринималось нами — да и не только нами — как нечто совершенно ненормальное, недопустимое.
За все время, проведенное мною в Зарубинках, я ни разу не слышал, чтобы об учителе-мельнике кто-либо сказал доброе слово. Я не слышал даже, чтобы его называли по имени и отчеству или хотя бы по фамилии. Называли его лишь по прозвищу — Баромей. Мне не удалось тогда выяснить, в чем заключается смысл слова «Баромей». Но звучало это примерно так же, как если бы вместо «Баромей» сказать «Кощей».
Вот этому-то Баромею мы и хотели «насолить», хотя лично нам Баромей ничего плохого не сделал.
Всю дорогу мы шумно разговаривали. Каждый из нас придумывал то одну, то другую «кару» Баромею. Сошлись мы на том, что сначала выкупаемся, а потом незаметно (да и кто нас заметит, если все уже спят?) подойдем к мельнице, поднимем вверх заставки, закрывающие воду; вода хлынет на мельничное колесо, оно начнет вертеться, и мельница застучит, загремит, загрохочет…
— Вот всполошится Баромей, как услышит, что мельница заработала!.. — со смехом сказал кто-то из нас.
— Да он в одних подштанниках выскочит на улицу, — уточнили другие участники «лунного купания». — Как сумасшедший начнет метаться, пока не поймет, в чем дело…
Мы выкупались. Впрочем, мое купание было чисто символическим: я лишь вошел в воду, постоял несколько минут и сразу же обратно — на берег. Василий Васильевич и Иван Сергеевич пробыли в воде дольше, но все же довольно скоро и они были уже на берегу. Они, как и я, оделись и сразу же двинулись в сторону Зарубинок, как будто и не придумывали никаких козней для Баромея, когда шли сюда.
— А как же с Баромеем? — спросил я.
Ответил мне Василий Васильевич:
— Да что же с Баромеем?.. Ведь это же все шутка была. Баромей, конечно, человек нехороший. Но от нашего озорства ничего не изменилось бы… Мы бы только себя показали: вот, мол, какие мы молодцы-удальцы, вот, мол, на что мы способны…
Я уже и сам хорошо понимал всю нелепость нашей «страшной мести» и все же отчасти жалел, что она не совершилась: ведь как интересно могло быть! Впрочем, в конце концов я удовольствовался тем, что мы хотя бы только мысленно, заочно, но все же наказали Баромея.
Однажды, собираясь к своим ученикам, которым он давал уроки, Василий Васильевич пригласил и меня пойти вместе с ним по его «приходу», как он говорил иногда в шутку. Расчет у моего учителя был такой: сразу же мы направимся к ученику, который живет дальше всех других; там Василий Васильевич даст ему урок, там же мы и заночуем. А утром двинемся в обратный путь, но уже по такому маршруту, чтобы за день поочередно побывать у всех других учеников и к вечеру вернуться в Зарубинки. Так это все и было. Ночевали мы в доме то ли небогатого помещика, то ли богатого хуторянина по фамилии Гаевский. А утром подругой дороге пошли в обратном направлении.
Такие «походы» (правда, их было немного, всего два или три) вносили известное разнообразие в мою монотонную жизнь. Поэтому я всегда с большой охотой принимал в них участие. Но они отнюдь не освобождали меня от моих каждодневных, чертовски надоевших мне занятий. Я обязательно брал с собой учебники и раскрывал их каждый раз, как только мы где-либо останавливались хотя бы на час или два. Не пропадало и то время, которое мы проводили в дороге. Шагая со мной рядом, Василий Васильевич обычно проверял мои знания. Если на его вопросы я отвечал неверно, он поправлял меня, если знал что-либо нетвердо, он терпеливо и настойчиво добивался, чтобы я усвоил все как следует.
Иногда обычные его объяснения ничего не давали: я все-таки что-то путал, чего-то никак не мог запомнить. В таких случаях Василий Васильевич придумывал самые хитроумные, самые замысловатые формы объяснения, и, смотришь, цель достигалась!