Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 24)

То, что каждое произведение кем-то написано, сочинено, я понял только в школе. В школьной хрестоматии я впервые увидел и портреты некоторых поэтов и писателей, о чем я уже говорил в этих записках. Но, узнав кое-что о таких писателях и поэтах, как Пушкин и Лермонтов, Шевченко и Гоголь, Некрасов, Кольцов и Никитин, я все же представлял, что жили они когда-то очень-очень давно и что сейчас, в настоящее время, ни одного живого писателя нет. Поэтому-то, когда я начал писать стихи, а потом, подражая мне, их начал писать и мой школьный товарищ Петя Шевченков, мы самым серьезным образом думали, что нам-то и суждено стать теми первыми живыми поэтами, которые появятся впервые после того, как все другие поэты и писатели давным-давно умерли. И мы считали, что будет именно только два поэта, поскольку просто немыслимо было предположить, что где-то могут быть другие школьники, которые тоже пишут стихи. Ведь это лишь мы каким-то чуть ли не чудесным образом додумались до этого, а другие разве могут додуматься?

Самое первое мое стихотворение было таким:

Люблю Кавказ с его горами, Всегда покрытыми снегами. О, как скалисты его горы, О, как опасен путь в горах! — Идешь по горной по тропинке, С обрыва в пропасть упадешь, И там погибнешь ты навеки, Себе могилу там найдешь.

«Кавказскую тему» я взял потому, что из школьной хрестоматии узнал кое-что о Кавказе и к тому же прочел в ней стихотворение А. С. Пушкина «Кавказ подо мною. Один в вышине…».

Я был убежден тогда, что писать можно о чем угодно, но только не о том, что ты повседневно видишь, с чем ты повседневно встречаешься. Это, казалось мне, никому не может быть интересным. Поэтому-то, написав одно стихотворение, я не представлял, о чем буду писать другое. Никаких событий, никаких перемен, которые можно было бы описать в стихах, у нас, на мой взгляд, не происходит. И вчера, и сегодня, и завтра — все одно и то же. О чем же тут напишешь?

Классикам я, можно сказать, завидовал. У Никитина есть стихи о степи, о бурлаках, о ямщиках. А у нас нет ни степей, ни ямщиков, ни бурлаков. У Некрасова есть стихотворение «Несжатая полоса». Он увидел где-то такую полосу и написал о ней. А у нас ни разу не было случая, чтобы чья-нибудь полоска ржи осталась в поле несжатой. Опять-таки, выходит, писать не о чем.

Словом, в те годы я был похож на одного начинающего поэта, который в сороковых годах писал мне с Дальнего Востока: «Здесь у нас никаких тем для стихов нет. И природы нет никакой — кругом одни сопки».

Однако же, читая некоторые стихи, посвященные описанию родной природы, я начинал думать, что, наверно, и сам бы смог написать такие же, если бы меня не опередили другие поэты.

Но преимущества других поэтов я постепенно начинал видеть не только в том, что они жили раньше меня, но и в том, что они очень хорошо знали природу, хорошо видели перемены, происходящие в ней. Поэтому-то в их стихах и было все так последовательно и верно. Весьма характерным в этом отношении казалось мне стихотворение И. С. Никитина «Утро» — стихотворение, которое я очень люблю. Оно, как известно, начинается словами:

Звезды меркнут и гаснут. В огне облака. Белый пар по лугам расстилается… —

а кончается так:

Здравствуй, солнце да утро веселое!

То есть, начав с того момента, когда было еще темно, когда утро только-только намечалось, поэт закончил описание восходом солнца. И все, что происходило между двумя этими моментами, в стихотворении описано и очень последовательно, и очень точно.

Словом, я пришел к выводу, что мне необходимо «изучать природу», необходимо знать все-все, что в ней происходит. И я начал «изучать». Изучал я и весной, и летом, и в ту злосчастную осень, когда вернулся из столь огорчительной своей поездки в Смоленск. Днем я выходил в поле, останавливался где-нибудь в стороне от дороги и начинал наблюдение. Вокруг меня расстилался белый густой туман, шел мелкий-мелкий, насквозь пронизывающий дождь. И хотя, кроме дождя и тумана, кроме мокрой и уже почерневшей стерни, я ничего видеть не мог, как равно не мог ничего и слышать, потому что стояла мертвая тишина, мне все же казалось, что наблюдать необходимо, что это даже интересно. Я как бы ждал, что вот-вот что-то произойдет. Но ничего не происходило, и я ни с чем возвращался домой. Но дома все же записывал, что я видел в поле, что думал при этом. Записывал я и стихами и прозой.

А однажды летом я решил, что не буду спать всю ночь и прослежу во всех подробностях, как наступает утро в деревне. Я сидел на лавке и смотрел в окно, чтобы ничего не пропустить. На востоке еще только-только начинала алеть заря, как в хате послышалось жужжание мух — они проснулись первыми. Я видел далее, как небо становилось светлей и светлей, как менялись очертания предметов, а потом послышалось чириканье первых воробьев. Наконец пастух заиграл на своей трубе, напоминая хозяйкам, что пора выгонять коров «на росу». Все это было давным-давно знакомо. Но все же я делал вид, что мои наблюдения весьма значительны и совершенно необходимы для будущих стихов.

— Ах, как красиво! Ах, как интересно! — повторял я, пытаясь уверить самого себя в том, что не напрасно просидел всю ночь у окна…

Не довольствуясь стихами, я пытался писать и в несколько ином роде. Однажды мой отец рассказал, что слышал он об одном человеке, который будто бы в течение двадцати восьми лет каждый день записывал, какая стоит погода в той местности, в которой он жил.

— И потом, — утверждал отец, — этот человек точка в точку мог по своим запискам предсказать, какая погода будет завтра, либо там послезавтра, либо даже через неделю… Она, погода-то, говорят, в точности повторяется через двадцать восемь лет.

Я сразу же воспылал желанием записывать погоду, чтобы потом предсказывать ее: ведь это же так важно для всех крестьян.

Сведения о погоде я записывал три раза в день: утром, в полдень и вечером. Но очень скоро бросил свои записи: уж очень длинным был срок — целых двадцать восемь лет!

Пробовал я вести и дневник сельскохозяйственных работ. Каждый день старательно выводил пером примерно такие записи: «Сегодня в нашей деревне сажали картошку» или: «Сегодня наши мужики посеяли овес».

Но и дневник сельскохозяйственных работ мне скоро надоел. Да кроме того, не видел я в нем никакой практической пользы: кому это интересно, когда мужики посеяли овес? Когда надо, тогда и посеяли.

Стихи я любил читать всякие, какие только попадались в руки: и те, которые хорошо понимал, и те, где было много неясного. Еще до окончания сельской школы довелось мне читать стихи, в которых часто встречались слова непонятного для меня значения, такие, например, как Муза, Бахус, Зевес, Венера, Аполлон, Пегас, Феб и другие. И одно время я самым серьезным образом считал, что писать стихи без этих слов просто невозможно, что они — эти слова — и существуют специально для стихов.

И я начал выспрашивать у кого только мог, что значит Муза, Венера, Феб и т. п. Ответы и разъяснения я записывал в специальную тетрадочку: Венера — богиня красоты; Аполлон — бог любви; Муза — богиня поэзии…

Что касается Музы, то я почти по-настоящему верил, что она невидимо является к поэтам, вдохновляет их, подсказывает им новые стихи.

Однажды в воскресном приложении к какой-то газете, которую отец привез с почты, я прочитал стихотворение, начинавшееся строкой:

За окошком плакала соната…

Слово соната, как и вся строка, очень понравилось мне своей благозвучностью. Не зная, что оно означает, я тем не менее сразу же отнес его к тому разряду слов, которые хоть и не каждому понятны, но совершенно обязательны в поэзии. И мне очень захотелось, чтобы красивое и звучное слово соната было в моих стихах. А заодно я решил воспользоваться и другими словами из своей тетрадочки.

Однако, чтобы вставить в стихи слово соната, необходимо знать, что оно значит. А я не знал, и спросить было не у кого.

Дело происходило зимою, вечером. Я сидел в хате и мучительно думал: что же такое может плакать за окошком зимним вечером?.. И вдруг меня осенило: да это же вьюга!.. Конечно, вьюга! Пишут же поэты, что вьюга плачет и стонет. А тут вьюгу для большей поэтичности назвали сонатой. Назвали точно так же, как красивую девушку называют Венерой.

Обрадованный, я вырвал из школьной тетрадки листок и при свете лучины написал следующие строки:

В вечерний час, когда по небу Луна сребристая катилась, Ко мне вновь Муза возвратилась, И стал я поклоняться Фебу. И тишиной морозной ночи Была кругом земля объята. Уж сладкий сон слипал мне очи, Как вдруг заплакала соната. Меня соната возбуждала, Я стал прислушиваться к ней: Она ужасно завывала И с часом делалась сильней.

Вскоре я понял свою оплошность и едва не расплакался от огорчения, что, погнавшись за красивым и непонятным словом, написал такую несуразицу. И тогда же я дал себе зарок никогда не пользоваться непонятными словами, какими бы привлекательными они ни казались. (Правда, нелепые строки выходили из-под моего пера еще не один раз, но это уже по совсем другим причинам.) Даже темы для своих стихов я стал брать другие — более близкие и знакомые мне, «деревенские».

НЕРАЗЛУЧНАЯ ТРОИЦА

Осень кончилась, наступила зима. В школе давно уже шли занятия, а я вынужден был сидеть дома, не надеясь, пожалуй, уже ни на что. Между тем меня неудержимо тянуло в школу. Мне хотелось хотя бы только побывать в тех стенах, в которых я еще не так давно учился, хотелось хоть мимоходом увидеть свою учительницу. И, не в силах сдержать себя, я довольно часто направлялся туда. Ходил я обычно вечером, когда занятия в школе уже прекращались, заходил с черного хода и подолгу сидел на кухне, разговаривая со сторожихой. Иногда на кухню заглядывала учительница, и, если мне удавалось переброситься с ней несколькими словами, я был вполне удовлетворен.