Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 26)

Рассказывал все это Семен Лыженков несколько по-иному: он не стеснялся в выражениях, уснащал свою речь самыми непристойными словосочетаниями, самой отборной матерщиной.

Было известно, что он принимал мзду от солдаток и в виде денег, особенно если эти солдатки выглядели так, что Семену неинтересно было идти с ними на сеновал.

— Хоть и небольшие, а все-таки деньги, — говорил он по этому поводу.

Через некоторое время — это было уже в семнадцатом году — Семен Лыженков работал у какого-то подрядчика и в наших местах вербовал для него рабочую силу. Один раз в числе завербованных оказались только девушки, и вербовщик сам сопровождал их до места работы.

— Ну уж тут, — снова хвалился он, — мне повезло: целая теплушка девок — любую выбирай. Я и выбирал… А если какая заартачится, я ей говорю: убирайся ко всем чертям!.. А убираться-то ей некуда: от дома далеко, на руках ни копейки денег… И жаловаться некому: главный начальник пока что я…

В конце концов Семен Лыженков женился. Но и тут сказалась его подлая натура: женился он на какой-то не только некрасивой, но просто обезображенной девке. Лицо у нее было так скособочено, что на него не хотелось смотреть, и была она намного старше Семена. Но женился-то он не на ней, а на трех больших сундуках, набитых всяким добром, да еще на деньгах, принесенных ею в дом в качестве приданого.

О своих старых родителях, которые жили весьма бедно, Семен позабыл давно. Он никак и ничем не помогал им. Жил отдельно и стремился только к тому, чтобы разбогатеть, разбогатеть во что бы то ни стало. Но помешала сначала болезнь, а потом и смерть. Умер Семен Лыженков совсем молодым от туберкулеза. А признаться, когда я узнал об этом, то нисколько не пожалел его, хотя когда-то и учился с ним вместе, и жил в одной деревне.

«ЛУНАТИКИ»

Настали теплые дни — это была весна уже девятьсот четырнадцатого года. И пока еще не пришла деревенская страда, когда все работают с темна до темна, мы, то есть все те же Коля Афонский, Петя Шевченков и я, продолжали по вечерам встречаться, хотя это происходило не каждый день. Встречались мы у кого-либо из нашей группы или в другом, заранее обусловленном месте.

Если не я, то мои приятели находились в том возрасте, когда юноши обычно уже начинают засматриваться на девушек, а девушки — на них, когда чаще и чаще возникают разговоры о любви. В деревне — на вечеринках, на гуляньях — такие ребята находятся уже не среди мальчишек, а присоединяются к взрослым.

Иначе обстояло дело с нами, вернее, с моими приятелями. Правда, о любви они и думали и говорили. И каждый надеялся, что в конце концов его полюбит какая-либо хорошая девушка. Но они хотели, чтобы девушка эта была необыкновенная — и красивая, и умная, и ласковая, и обладала бы многими другими достоинствами. Словом, свои, деревенские девушки в расчет не принимались — они были слишком обычны.

Петя Шевченков, успевший к тому времени прочесть некоторые «чувствительные» романы, был вообще очень невысокого мнения о деревенских девушках. Он говорил:

— Нет, деревенскую я не полюблю. С ней даже и поговорить как следует нельзя. Ничего она не понимает. И никаких нежных чувств быть у нее не может. Ей нужно что погрубей…

Я думаю, что это его мнение о деревенских девушках было явно напускным. Просто-напросто ни одна из них не хотела обратить на него внимания, а он за это мстил им, говоря, что они никуда не годятся, и изображал из себя человека, достойного какой-то совсем иной участи.

Так или иначе, с деревенскими девушками наша тройка «не поладила». Мы стали держаться особняком. Весенними вечерами, когда деревенская молодежь собиралась где-нибудь на бревнах, чтобы попеть песни, пошутить, повеселиться, мы втроем проходили мимо, делая вид, что нам это совершенно неинтересно. Мы шли куда-нибудь в поле или в ближайшую рощу.

Девушки, конечно, заметили наше пренебрежительное отношение к ним и в отместку дали нам ядовитое прозвище — «лунатики».

— Вон лунатики уже отправились, — говорили они нам вслед с таким расчетом, чтобы мы непременно услышали. — Ну что ж, пусть их поглазеют на луну, — может, какой толк и будет…

Так за нами и осталось это прозвище.

Чаще всего «лунатики» из деревни направлялись к своему излюбленному месту, которое называлось Могилками. Там когда-то находилось деревенское кладбище, но оно давно уже было закрыто. Давно могильные холмики сровнялись с землей, давно сгнили и рассыпались прахом деревянные кресты. Все вокруг заросло травой, кустарником и березами — молодыми и уже довольно старыми. О кладбище напоминало лишь название — Могилки.

Если мы приходили туда вечером, то разводили костер и при свете его читали какую-нибудь книгу. Я помню несколько книг, прочитанных нами на Могилках. Одну из них нам дал отец Коли Афонского. Книжка была религиозно-нравоучительная. В ней рассказывалось о том, как бог карает пьяниц за их тяжкие грехи, то есть за пьянство: оказывается, еще при жизни у пьяниц заводится внутри всякая пакость — какие-то чертики, змеи, лягушки, черви. Об этом было не только рассказано, но и показано на картинках.

Книжка произвела на нас отталкивающее впечатление.

Но зато с каким увлечением мы прочли у костра «Ночь перед рождеством» Н. В. Гоголя! Эту книгу достал где-то Петя, и он же читал ее, то и дело покатываясь со смеху. Не в силах сдержаться, вместе с ним хохотали и мы: смешных мест в книге было так много, что, вероятно, у нас больше времени уходило на смех, чем на чтение.

«Ночь перед рождеством» мы прочли за два вечера. И сразу же решили, что хорошо бы достать и другие сочинения Гоголя, чтобы тоже читать их вместе. Мы достали книгу повестей Гоголя, но читать ее нам пришлось лишь вдвоем с Петей. На третьего «лунатика» навалили дома такую тяжелую работу, что ни о каком чтении он и подумать не мог.

Отец Коли Афонского считался человеком набожным и богомольным. Он не пропускал ни одной церковной службы. Он был церковным старостой. Однако ни церковная должность, ни внешняя набожность не мешали Афанасию Афонскому быть человеком жадным и жестоким, а в своей семье — деспотом, жить с которым было очень тяжко. Он довел свою полуслепую жену до того, что она, забитая и запуганная, казалось, совершенно забыла человеческую речь: если она пыталась что-либо сказать в присутствии мужа, то последний немедленно и грубо обрывал ее, ругал последними словами и приказывал замолчать: не лезь, мол, куда тебя не просят. И когда в хату входил муж, несчастная женщина забиралась в какой-нибудь дальний угол, куда-нибудь за печку, чтобы не попадаться на глаза своему повелителю, чтобы «не прогневать» его. Два старших сына Афонского давно ушли из дому и жили где-то под Москвой. Уже на моей памяти ушла от него «куда глаза глядят» и дочь-невеста Марина. Дома с Афонским остался лишь младший сын Николай, о котором я веду рассказ, да его полуслепая мать.

Летом четырнадцатого года отец Николая подрядился делать для одного из помещиков кирпичи. Кирпича требовалось много — тысяч пятьдесят или даже больше. Все это предстояло сделать и обжечь вручную вдвоем с сыном Николаем, которому шел восемнадцатый год. Брать себе кого-либо в помощники, кроме сына, Афанасий Афонский решительно отказался: ведь тогда уменьшился бы его заработок, а ему хотелось одному получить всю сумму, которую должен был выплатить помещик.

После того как были построены «шатры», то есть навесы для сушки кирпича в дождливую погоду, началась и выделка его.

Николай копал глину, заготовлял песок, таскал воду, месил глину ногами до полной ее готовности и затем подвозил ее на тяжелой тачке к месту формовки кирпича, где было рабочее место отца. Делал он, конечно, и многое другое. И все это почти без перерыва, в знойный летний день, которому, казалось, и конца не видно.

К вечеру Коля так уставал, что едва мог добраться до деревни. Наскоро поужинав, он шел на сеновал и немедленно засыпал.

Раза два все же мы с Шевченковым приходили к Коле, когда он устраивался на сеновале. И каждый раз он нам говорил:

— Ребята, не могу я с вами пойти никуда… Я чуть живой. Попробовали бы вы повозить с утра до ночи тачку с глиной, тогда узнали бы, что это такое…

Мы и сами видели, до чего Коле трудно.

— Ну спи, отдыхай, — говорили мы и тихонько уходили от сенного сарая.

Если нашему третьему «лунатику» было так тяжело, то, казалось бы, он мог отдохнуть и как следует выспаться хотя бы в воскресенье, когда работы по выделке кирпича прекращались. Но и это, оказывается, было невозможно: по воскресным дням отец непременно тащил Николая в церковь. Там Николай по приказу отца постепенно должен был приучаться читать псалтырь и петь на клиросе. Афанасий Афонский рассчитывал, что со временем сын его станет псаломщиком, а потом, с помощью божьей, как он любил выражаться, и диаконом, может быть…

Словом, Коля Афонский совсем отошел от «лунатиков», и мы — я и Шевченков — остались вдвоем. С нашим другом мы и видеться стали лишь изредка.

За лето мы очень сдружились с Шевченковым и стали почти неразлучными. Если он был свободен от своей работы в волостном правлении, то непременно приходил ко мне или же я шел к нему. Мы читали друг другу собственные стихи, а потом важно рассуждали, у кого получилось лучше, у кого хуже. Вместе мы читали и книги, если только они попадали нам в руки.