Михаил Ханин – Оборотень (страница 8)

Закончив курсы, Люба получила направление в детский сад, познакомилась с другими нянечками и воспитателями, и одна из них пригласила ее к себе домой.

–Грех такое дело на обмыть,– авторитетно пояснила она,– пошли, купим сухонького и вдарим по чутку.

–Так я не пью, Галя,– попробовала отказаться Люба,– может, в другой раз?

–Можно подумать, что я пью,– обиделась приятельница,– я так чуть-чуть за знакомство.

–Ладно, давай. Только не очень долго, а то у меня хозяйка очень строгая. Может и из квартиры выставить.

–А ты в отдельной квартире живешь?– с уважением спросила Галя.

–На кухне, на раскладушке,– пояснила Люба.

Они подошли к «Гастроному», прошли в отдел по продаже спиртных напитков, Галя выбрала самое дешевое вино, затем они взяли два плавленых сырка, сто грамм колбасы и батон.

–Пировать, так пировать,– подвела итог Галя,– пошли ко мне, а то душа горит.

Галя жила одна в большой комнате, расположенной в огромной коммунальной квартире, в которой проживало такое невероятное количество людей, что многие даже не знали друг друга в лицо. Поэтому, когда девушки появились на кухне, чтобы вскипятить воду, никто на них даже не обратил внимания. В бедно обставленной Галиной комнате стояла огромная двуспальная никелированная кровать, старый продавленный диван, покрытый ватным одеялом и фанерный шкаф для одежды. Около обеденного стола сиротливо приютились два шатких венских стула. На стене висели портреты актеров, вырезанные из журналов.

–Вот мой дворец!– скептическим тоном пояснила Галя,– прошу любить и жаловать.

–У меня и такого нет,– оглядывая жилище, призналась Люба,– у меня не хозяйка, а фельдфебель в юбке. Домой во время приходи, никого в дом не приводи, пыль языком лижи и так далее.

–Нафига тебе такое счастье?– спросила Галя, расставляя на столе тарелки, граненые стаканы и алюминиевые вилки,– переходи ко мне жить. Места на двоих предостаточно. Платить будем квартплату поровну. На двоих вообще не попахнет. Уборка комнаты и места общего пользования в квартире поровну. Приходи когда захочешь. Идет?

–Идет то, идет,– согласилась Люба,– да обижать Зою как-то неловко. Она мне все-таки помогла.

–Себе она помогла,– пояснила Галя,– если у них не наберется необходимое количество учащихся, то преподавателей сократят. Вот она за свою шкуру и побеспокоилась. Сама лично привела.

–Ну, это зря ты так,– заступилась за Зою Яковлевну Люба,– она хороший человек, хоть и строгая.

–Ладно, черт с ней,– отмахнулась Галя, разливая вино в стаканы,– я тебе предложила. Ты сама решай.

Девушки выпили, расслабились и долго рассказывали друг другу о своей нелегкой жизни. Родители Гали были репрессированы, и она ничего о них не знала, а в анкете писала, что пропали без вести. А Люба заплетающимся языком сообщила подруге, что отца она вообще никогда не видела, а мать для нее вообще чужой человек.

–Так мы с тобой сестры по несчастью,– хриплым злым голосом выкрикнула Галя,– тем более, давай жить вместе.

–Как я Зое об этом сообщу?– пригорюнилась Люба,– она уже привыкла, что я за нее в доме все делаю.

–Экспроприаторов-экспроприировать!– пьяным голосом, словно она была на профсоюзном собрании, взвыла Галя,– смерть недобитым буржуям!

–Ты чего такое сказала?– изумилась Люба,– она из крестьян. И слова ты какие-то непонятные говоришь.

–Я сама не поняла, что сказала, занесло меня на повороте,– стала оправдываться подруга,– впрочем, черт с ней. У меня переспишь на диване, а после работы смотайся к ней, забери свое барахло и гудбай, Вася.

–У меня и вещей-то почти никаких нет,– пожаловалась Люба.

–Заработаем, прибарахлимся,– отмела сомнения Галя,– пошли спать, а завтра начнем новую жизнь!

Утром, когда Люба появилась в старой квартире, Зоя Яковлевна, не спрашивая о причинах ее отсутствия, сразу же дала волю своему гневу.

–Я не позволю,– орала она и даже топала ногами от негодования,– нарушать установленный порядок, я вижу, что ты с головой окунулась в омут удовольствий и разврата! Если это еще раз повторится, то я тебя, неблагодарную, вышвырну на улицу и не стану даже слушать твоих оправданий.

Люба с недоумением смотрела на беснующуюся женщину. Но, вспомнив, что она старая дева со специфической моралью, не стала с ней спорить и оправдываться. Она прошла на кухню, сложила в сетку, завернутые в газету вещи и книги, прошла в крошечную прихожую, одела старенький непромокающий плащ. Положила на полочку, прибитую к стене, ключи и поклонилась хозяйке квартиры.

–Спасибо вам за хлеб, соль, Зоя Яковлевна,– нараспев на деревенский манер произнесла она,– больше я не буду докучать вам. Нашла я себе другое пристанище, так что не обижайтесь, ухожу я от вас.

–Вот она человеческая благодарность,– патетическим тоном провозгласила Зоя Яковлевна,– такую змею на груди пригрела. Ты не человек, а оборотень. Я из тебя человека сделать хотела, я тебя как дочь полюбила. А ты…

Люба чувствовала внутреннюю неуверенность. Она заколебалась, не зная как ей поступить. Она еще могла остаться, ей было жаль старую одинокую женщину, но сравнение с оборотнем мгновенно выбило девушку из колеи. Она даже на мгновение увидела, что лицо женщины стало похоже на вечно недовольное лицо матери.

–Прощайте, Зоя Яковлевна,– сухо произнесла она,– если понадобится какая-нибудь помощь, то вы знаете, где меня найти. Еще раз за все спасибо.

Она вышла из квартиры, прикрыла за собой дверь и, услышав щелчок французского замка, поняла, что эта дверь закрылась для нее навсегда. Люба сбежала вниз по выщербленным ступенькам мраморной лестницы, вышла на улицу и направилась к остановке трамвая. Прейдя на работу, она приступила к уборке спальни, изо всех сил взбивая тощие детские подушки.

–Ты чего?– засмеялась Галя,– ты всю душу из них вытряхнешь и остатки пуха. С Зоей поругалась?

–Не то что поругалась,– буркнула Люба,– а как-то не по-людски разошлись, осадок на душе остался.

–Плюнь ты,– успокоила ее Галя,– подумаешь, баронесса. Привыкла к бесплатной прислуге, а ты взяла и ушла. Ладно, дома поболтаем, а то заведующая на нас косится.

В этот день у Любы буквально все валилось из рук. Она разлила в коридоре ведро с грязной водой, и пришлось вымыть там пол. В кабинете заведующей Люба уронила на пол деревянный стаканчик с карандашами. Они радостной радугой раскатились по полу, и ей пришлось отодвигать тяжелое кресло и шуровать шваброй под диваном.

В обеденный перерыв одна из воспитательниц окликнула ее.

–Люба,– позвала она,– принесите, пожалуйста, тряпку, Алик опрокинул стакан с кефиром.

Люба сразу же невзлюбила шкодливого Алика, умудрявшегося всегда чего-нибудь натворить.

–Опять этот идиот,– пробормотала она и пошла за ведром и тряпкой,– никакой управы нет на паршивца.

Когда она вернулась в столовую, воспитательница куда-то вышла, а длинноволосый Алик размазывал по столу кефир. Люба в ярости подбежала к мальчишке, схватила его за волосы, наклонила к столу и стала головой вытирать кефирное пятно.

–Я тебя научу чужой труд уважать,– выкрикнула она перепуганному мальчугану,– я из тебя человека сделаю.

Она отпустила плачущего ребенка, схватила тряпку, смахнула кефир в ведро и ушла в туалет. Воспитательница, вернувшись в столовую, увидела плачущего мальчика и ласково сказала:

–Ты почему плачешь? Сейчас тебе другой кефир принесут. Ты зачем же кефиром испачкал себе волосы?– с удивлением спросила она,– теперь тебе придется мыть голову.

–Это не он,– заступился за Алика его приятель толстый Гоша,– это тетя Люба его головой стол вытерла.

–Что ты говоришь, Гоша?– изумилась воспитательница,– этого не может быть.

–Может, может,– вразнобой загалдели дети,– она рассердилась, сказала, что научит жить, и его головой об стол.

–Иди сюда,– приказала воспитательница Алику,– я тебя заведующей покажу.

Взглянув на мальчишку, заведующая искренне удивилась:

–Надеюсь, это не мозги у него от шалости вылезли,– усмехнулась она.

–Нет, это всего лишь кефир, Надежда Алексеевна,– пояснила воспитательница.

–Ты ему голову кефиром помыла?– еще больше удивилась заведующая.

–Объясни Надежде Алексеевне, почему у тебя голова в кефире,– попросила воспитательница.

–Тетя Люба моей головой стол вытирала,– радостно сообщил мальчишка.

–Она совсем рехнулась?– возмутилась заведующая,– она хоть знает, кто его родители? Она понимает, что за это можно лишиться партбилета.

–Люба-член партии?– удивилась воспитательница.

–Я-член партии!– закричала Надежда Алексеевна,– и не собираюсь лишаться партбилета из-за какой-то недоделанной идиотки. Значит так: мальчишке голову помыть и феном посушить. Афанасьеву ко мне немедленно!

–Вы меня вызывали, Надежда Алексеевна,– потупив глаза, спросила Люба, входя в кабинет заведующей.

–Послушай, Люба,– зловещим тоном начала Надежда Алексеевна,– ты на курсах педагогику проходила?

–Проходила,– мотнула головой девушка.

–Там учили тебя головой ребенка кефир вытирать?

–А, вы об этом,– разочарованно произнесла Люба,– я его, как котенка, головой в набедокуреное потыкала. Впредь знать будет.

Сдерживая вырывающуюся ярость, заведующая встала из-за стола, и, приблизившись к лицу испуганной девушки, гаркнула:

–Тебя под суд отдать следует. Ребенка добротой надо воспитывать и разумной строгостью, а ты как фашистский палач себя ведешь. Может, у тебя что-нибудь наследственное?