Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 81)

Паня глядела на картофельные грядки слепым взглядом. Перед глазами у нее стоял ее старшой, Юраська, родившийся в смутную годину. Она чувствовала перед ним какую-то вину, будто что недодала ему, чем-то его обидела. Он часто хмурится вроде отца, молчит, а у нее сердце от тоски задыхается… Не успела оглянуться, как он уже вырос, поднялся ростом вровень с отцом, такой же широкоплечий и костистый. Брови тоже отцовские — тяжелые. А вот головка, радовалась Паня, ее: волосы светлые, мягкие, словно ленок. Пугало Паню то, что он стал какой-то непонятный. В последнее время отпустил странные усы — узкой подковкой, длиннохвостые. Как их назвать, Паня даже затрудняется: то ли ляшские, то ли конфедератские? Юраська стал похожим на старинного поляка. И Лазурка, сын Йосыпа, с такими же усами. Они дружат и в клубной самодеятельности вместе выступают. Юрко поет — глухой низкий басок. Лазурка на гитаре бренькает. Вешает ее через шею на витом красном шнурке и бренькает, повиливая бедрами. Юрко тоже повиливает и ногами, и особенно голосом. Иногда слушаешь его — и сперва смешно, а затем почему-то сумно делается. Незнакомым кажется, чужим, словно бы и не твоя дытына. Волошка пока свой, понятный. Увалень, валашок, как говорит дед Охрим. Бегает он в ближнюю школу-четырехлетку. Юрко ходит в школу, что в центре слободы. Не ближний свет, километра два набирается. Стал не по годам взрослым. Отцовский мотоцикл гоняет так, что душа порой заходится. Не дай бог что случится! А тут еще эти толчки под сердцем — новое дитя на свет просится…

В ушах Пани все время стоят слова, сказанные Клавкой Перетятько: «Счастливая ты!» Неужели счастливая? В чем оно, счастье? Пане боязно: вдруг уйдет от нее Антон, вдруг она ему наскучит? Да и не диво наскучить. Ведь их вон сколько вокруг — молодиц и незамужних девчат — и в слободе, и в городе. Многие и то грозятся: «Ишь, тихоня. И чем она только его держит? У самой — ни спереди, ни сзади, а такого мужика обротала!» В войну за него, пожалуй, не так боялась, как теперь. Глупая Клавка, и не сплюнула, когда завидовала, — еще сглазит. Одно только и дорого: знать, что он таиться не будет, исподтишка ничего не зробит. Прежде чем сделать, придет и скажет, выложит все начистоту. Может, от той прямоты углем вся почернеешь, но правда всегда желаннее обмана. Так что пока сам не признается, гони страхи прочь. Ни к чему умирать раньше времени.

Сонная одурь окутала степь. Слободские хатки, словно овцы, уткнулись головами в тень деревьев, прикрыв окна-глаза ставнями, застыли в дремотном покое. Все живое спряталось от беспощадно прямых лучей солнца, замерло в ожидании спасительной вечерней прохлады. Обычные в это время восточные ветры, словно обессилев от жары, тоже угомонились. В застойном воздухе слышится одуряющая горечь болиголовы и молочая да шафранная сладость яблок и груш. Пустынно вокруг и безлюдно, словно в вымершем пространстве.

Мотоцикл тарахтит вяло и приглушенно. Над Петровской дорогой встает стена пыли. В застывшем воздухе она висит неподвижно. Только по истечении времени редеет, светлеет, становится похожей на легкую утреннюю дымку.

— Юрко, куда ты меня везешь? — спросила притворно рассерженная Нина.

— До моря.

— Ага, бачь, який, до моря! Кто же будет за меня крутить веялку?

— Кто-нибудь найдется. Людей на току много.

— Ага, сказал! А если Ланковой кинется, скажет, куда Терновая запропастилась?

— Не скажет.

— Як так не скажет?

— А так и не скажет. Все бабы разбрелись по лесополосе, как стадо, поховались в холодочке, и никто их оттуда до пяти часов не выгонит.

— Дивись, який. Все рассчитал!

Нина сидит в коляске Балябиного мотоцикла, одной рукой придерживает платок, другой заправляет под него прядку выбившихся темных волос. Ее лицо закутано до глаз, рядом с белым фоном платка глаза кажутся особенно темными и большими. На чистом лбу ярко темнеют брови. У переносицы они густы и широковаты, к вискам сужаются, переходя в ниточки.

У Нины есть младшая сестра Нана. Они погодки, но выглядят близнецами — удивительно похожи и одинаковы во всем: рост, цвет глаз, прическа, голос, походка, одного материала и покроя платья. Школьные товарищи и подруги их часто путают. Зато Юрко Баляба подходит всегда безошибочно к Нине. Говорят, любовь слепа. Но нет, в этом она ой как зряча! Высокий, на две головы выше Нины, он подкрадывается сзади и, положив ладонь на ее плечо, спрашивает:

— Как поживают октябрята?

Сестер Терновых он называет «октябрятами»: они ведь моложе его — одна на класс, другая на целых два класса. Нина вздрагивает, притворно обижается:

— Фу, окаянный, напужал! Разве так шуткуют? — Тут же ее брови-клинушки живо взлетают вверх, глаза смеются. Она спрашивает: — Як ты нас не путаешь с Наной?

— Вы такие разные… — становясь задумчивым, отвечает Юрко. — Такие непохожие…

— Правда? — удивляется Нина обрадованно.

— И разговор, и усмешка… А как ты отбрасываешь волосы за ухо!.. Нет ничего похожего. Она всегда смутная, а ты вон какая — вся светишься.

— Правда? — розовея до мочек ушей, переспрашивает Нина. — А кажуть, мы похожи, как две капли.

Когда-то и Юрко Баляба так считал — как две капли. Но что-то вдруг произошло, что-то сталось такое — прозрел и уже не находил в сестрах ничего похожего: к одной его постоянно влекло, на другую смотрел равнодушно. Считал, между ними огромная разница, и удивлялся, как это люди не замечают такой очевидности. Родинка на шее Нины, размером не более булавочного укола, для него имела кто его знает какое славное значение. По ней, кажется, может различить Нину с любого расстояния.

— Нет, все-таки как узнаешь?

— Слышала про телепатию? — шутит Юрко.

— Фу, я справди пытаю! — обижается девушка.

— И я справди. Слышала?

— Краем уха.

— Ты всегда думаешь: хорошо бы, подошел ко мне вон тот высокий хлопец с тонкими длинными усами. Так?

— Перестань!..

— Я серьезно спрашиваю: так?

— Пускай так.

— Я ловлю эти импульсы и подхожу.

— Фу, скучный! — отмахивается Нина.

По виду сестры действительно похожи, но характерами весьма разные. Нина быстра, порывиста. От слез к смеху у нее короткая дорога. Нана замкнута, спокойна. Прежде чем сделать дело, основательно его обдумает. Нина может сказать в запальчивости:

— Гляди, Юрко, если спутаешь меня с Наной, я ей глаза кислотой выпеку, чтоб была заметнее, чтобы не ошибался!

Нана никому и никогда такого о сестре не скажет.

Они миновали Старую Петровку и, не доезжая до Новой, свернули по слабо накатанной дороге вправо. Покачавшись какое-то время на ухабах, достигли шляха, который, следуя вдоль берега Берды, выводит к морю. Шлях ровный, широкий. По нему снуют машины, вывозящие песок для строек. По ту сторону Берды, на правом ее берегу, расположен скотный баз. Подоенные, напившиеся из реки коровы, жмурясь от зноя, лениво перетирают зубами жвачку, обмахиваются хвостами. Ужаленные слепнем, в сердцах дрыгают ногой. Иные же, сорвавшись по-сумасшедшему с места, бегут к гирлу реки, где темной стеной поднимаются камыши. Круша и ломая заросли, чешут зудящие от укусов бока.

Мотоцикл катится ровно, без качки. В носу уже щекочет солоновато-йодистой волглостью, налетающей с моря. К запаху моря примешивается илисто-камышовый настой, которым потягивает от Берды. Пахнет разогретым песком, знойными солончаками. Издали, со стороны птицефермы, доносится кисловато-прелый утиный дух.

Для Юрка море всегда пахнет бычками. Этот запах вошел в него после первой поездки к морю.

…Вскоре после покупки отцом мотоцикла приехали вдвоем поутру в Новую Петровку, подрулили вон к той деревянной пристани, которая хорошо различима отсюда. Знакомый отцу рыбак, хромая на скрипучем протезе, вынес из сарая весла, указал лодку. Она лежала в ряд с другими на песке, перевернутая вверх днищем. Лодку поставили на киль, поволокли по хрустящим ракушкам в воду. Взяв снасти, погребли далеко на простор.

Бычков ловили закидушками. Наживкой служили малые песчаные рачки. Леска крепилась к короткому прутику, который втыкался в расщелину кромки борта и был чуток к подергиванию. Когда клев прекращался, отец ложился на спину, вытягиваясь вдоль банки, закидывал руки за голову, смотрел на тающие облака. Юрко приставал к нему с дотошными расспросами:

— Папка, а воевать страшно было?

— Страшно, сынок.

— А як страшно?..

Антон долго молчал, не отвечая сыну, — не мог найти короткого ответа. В памяти всплыл первый бой, шлюпка на рострах, в которой лежал после боя, не веря в то, что после такого огня остался жив.

— И тело немеет, и разум теряется.

— На яких пароходах плавал?

— На кораблях… — поправлял отец.

— Нехай на кораблях! А на яких?

— На эскадренном миноносце.

— И только?

— На торпедных катерах.

— Тебя топили? — Сын впивался в отца темнеющими от испуга глазами.

— Случалось.

— И как же ты?..

— Выплывал.

Юрко, кинув взгляд на море, удивлялся:

— У-ю-ю!.. Столько воды переплывал?!

Антон поводил плечами:

— Раз надо…

— А сколько ты фашистов убил?

— Не считал.

— Як так? — Юрко удивленно расширял глаза, поднимая густые темные брови чуть ли не до самого чубчика, прикрывающего лоб белым гребешком.

— Подорвешь корабль. Но сколько там погибло, сколько спаслось — разве проверишь?