Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 79)
Строится Новоспасовка, но народу в ней не прибавляется. Скорее наоборот — чувствуется утечка. Новоспасовца теперь можно встретить в любом конце страны: и на Ангаре, и в Норильске, и в Молодежном, и на казахстанской целине, не говоря уже о Донбассе, Ростове, Запорожье и, конечно, Бердянске. Порой Новоспасовка видится колодцем, из которого черпают, черпают, но окончательно вычерпать не могут. Видимо, так и должно быть? Пускай! Но колодцу, чтобы он постоянно поил, нужны внимание и забота: то венцы сруба сменить, то ствол подровнять и укрепить, то роднички почистить.
«Газик»-вездеход остановился, едва не уткнувшись в ворота Балябы облицовкой радиатора. Антон вынул из скоб увесистую перекладину, развел обе половины дощатых ворот. Взбив задним, пробуксовавшим, колесом пыль, машина вкатилась во двор и заглохла. Приоткрыв правую переднюю дверцу, Кравец высунул голову, осведомился:
— Гостей принимаете или нет?
— Гостям завсегда рады! — ответил Антон, приглядываясь: кто же там, в машине.
Кравец вылез легко, ладно. Управляясь одной рукой, одернул полы гимнастерки. Охрим Тарасович — он сидел за рулем — сперва свесил ноги с машины, затем, кряхтя, высунулся весь. Откинув спинку переднего сиденья, бойко выпрыгнул располагавшийся сзади незнакомый генерал — невысокого роста, непомерно широкий корпусом. Кисти длинных рук свисали ниже колен. «Квадрат, — подумал о нем Антон, — ей-право, квадрат! Кто такой?..» Охрим Тарасович, разминая ноги, подзадоривал сына:
— А ну, чи впизнаешь, чи нет? Я с одного погляду признал!
Антон увидел в петлицах обозначение рода войск: танкист. Скорее чутьем, чем сознанием, догадался:
— Семка!.. Семка Беловол! — он сгреб генерала за широкую талию, оторвал от земли, закружился с ним, теряя голову от радости.
У Беловола тепло защипало в глазах, он уткнулся скуластым лицом в грудь Антона, повисая на его руках, прохрипел глухо:
— Задавишь, чертяка!
Охрим Тарасович вынул изо рта недавно приобретенную трубку, изогнутую этакой закорючкой, махнул ею осуждающе в адрес сына:
— Таке, черт-те что! Устроил кумедию. Перед тобой все-таки генерал, не малая дытына, а ты его на руки. Куда оно годится!..
— Дед, ты все бурчишь? — Антон отстранил Семку, держа ладони на его широких жестких погонах, пригляделся повнимательнее к своему старшему коммунскому товарищу. Он не узнавал его. Когда-то смуглолицый, с густо проступавшим по скулам румянцем, Семка выглядел сейчас выцветшим. Лицо его, по-прежнему широкоскулое, казалось, потеряло и цвет и вид, стало одутловатым, кожа — иссиня-бурой. Под обесцвеченными временем глазами натекают голубоватые мешки, под ясно выбритым подбородком нависает складка, словно у породистого гусака. — Не узнаю! — заключил Антон. — Нет, це не Семка Беловол — старикан какой-то. — Он освободил Семкины плечи, открыл широкие погоны с крупными — по одной — звездами. Перевел взгляд на бело-молочные от седины виски, на светящуюся золотом фуражку, заключил: — Тяжелый чин носишь, важкий!
Охрим Тарасович снова осудил сына:
— Тэ, сказал!.. Шо ты в танковых делах понимаешь? Дывись сюда. — Показал на орденские планки, многорядной пестротой разместившиеся на груди. — По крайней мере видно, что человек не зря ел казенный харч. — Кроме, всего прочего, Охриму Тарасовичу хотелось намекнуть еще и на то обстоятельство, что этот человек, который стоит сейчас генералом, когда-то, в коммунскую бытность, бегал у него подручным возле трактора вместе с Касимкой-татарином, который тоже был танкистом и погиб в войну. Антон только подумал об этом, а Кравец уже вслух признал:
— Ваша школа, Охрим Тарасович. Вы его к технике приучили.
Старик, чтобы скрыть свою довольную гордость, наклонился, защищаясь ладонями, стал раскуривать трубку. Антон широким жестом пригласил всех в дом. Отец запротестовал:
— Така гарна погодка на дворе, а мы будем в хате душиться. Неси стол под шелковицу, там и побалакаем.
Когда Беловол снял фуражку и пристроил ее на суку тутового дерева, Антону показалось, что он еще больше отдалился. От Семкиного густого светло-русого чуба не осталось и следа. За ушами седина, на темени светлый пушок. Передние зубы гостя улыбались непохоже: чистой, ясной, но не своей белизной. Антон, мучительно напрягаясь, старался отыскать в нем хоть что-нибудь от прежнего Семки — и не находил. Беловол, заметив, как пристально всматривается в него младший Баляба, поскучнел глазами:
— Никак не признаешь?
— Никак! — простодушно ответил Антон.
— Так постарел?
— Изменился.
Алексей Кравец царапал сухой веточкой по столу, словно что-то писал. Внимательно разглядывая невидимое письмо, заметил:
— Было от чего измениться.
— Но чтобы так!.. — невольно вырвалось у Антона.
— Видимо, не раз с того света возвращался на землю. — Алексей Кравец поднял глаза на Беловола. — Случалось такое, Семен Данилович?
Генерал криво усмехнулся:
— Что вы, в самом деле, как на поминках!
Охрим Тарасович укоризненно посмотрел на сына:
— Вот репей, прицепился! Годи сомневаться: кажут тебе, что Семка, значит, Семка! А то, что в танке не сгорел, це ж хорошо. Чуешь, каже, от самой границы до Сталинграда держал отход. А после вон куда махнул. — Охрим Тарасович показал трубкой на закат солнца. — До Югославии докатился на своих гусеницах. Це ж токо подумать! От одного железного грохоту можно оглохнуть. А ты все сомневаешься, Фома неверующий. Сам мало хлебнул, что ли?
— Не о том разговор! — отмахнулся Антон.
— Как не о том? — настаивал, раздражаясь, Охрим Тарасович.
— Погоди, отец! — попросил Антон разошедшегося старика и повернулся к генералу: — Ты сюда какими судьбами?
— Ностальгия… Тоска по родным местам. Слыхал про такую болезнь?
— Приходилось.
— Верите, уже не мог без Новоспасовки. Дошел до крайности. И что в ней такого? Глухая слобода в степи. А вот сосет в этом месте… — ткнул себя пальцем под сердце. — Евдокеюшка моя — та совсем извелась.
— Как она, Дуняша? — по-отечески ласково спросил старший Баляба.
— Воюет… Девятерых солдат на свет поставила — молодец к молодцу. Самый старший — уже офицер.
— Вот это я понимаю! — восхитился Охрим Тарасович.
Антон добавил:
— Тебя уже, видать, в дедушки произвели?
— Дослужился! — генерал улыбнулся широко, свободно. В нем на какой-то миг проглянул тот давний простодушный коммунский хлопец Семка Беловол — бывший детдомовец из Красного Поля.
— А не забыл, как хлеб растет? — пошутил Антон.
— Что ты балакаешь! — возмутился отец Антона. — Хиба такое забывается! — защитил он Беловола.
— Не шутка и забыть, — продолжал Антон. — Считай, четверть века не был в родной слободе. А если радио внимательно слушаешь, тем более.
— Что значит радио?.. — Охрим Тарасович вскинул седые кустистые брови.
— Сводки про наши дела, слыхал, как передают? «Тракторный парк отремонтирован на полмесяца раньше прошлогоднего. Сев завершен на неделю раньше прошлогоднего…» И о чем бы ни говорили — все «раньше прошлогоднего». Вот взяли моду! Если подсчитывать ежегодно все эти «раньше прошлогоднего», то получится, что мы уже убежали вперед себя на много лет.
— И Америку давно перегнали? — спросил, смеясь, Кравец.
— Гу-гу!.. Вон она, сзади осталась, еле видно!
— Не гоже ты балакаешь, Антон, — заметил Охрим Тарасович.
— Я здесь ни при чем. Комментаторы так балакают.
— Антон прав, — поддержал его Алексей Кравец. — Иной раз послушаешь — диву даешься: как же у нас все ладно да складно, а на самом деле далеко не так. Надобно по-иному поступать: добиваться побольше этих «раньше прошлогоднего» и поменьше шуметь о них… Я без году неделя как председатель, а от корреспондентов отбою нет. И все о сдвигах да успехах спрашивают, о преимуществах крупного объединенного хозяйства. Говорю, дайте самому приглядеться-разобраться. Вежливо их так выставляю из конторы. Обижаются, жалуются в райком. Оттуда звонят: ты что же тормозишь дело! Отвечаю, давайте уточним, что я торможу — дело или погудку о деле? — Кравец в сердцах отбросил сухую веточку. — Балалайка получается!
— Коммуну нашу помнишь? — спросил его Антон.
— Никогда не забывал.
Антону нравился такой разговор. Глядя на Кравца повеселевшими глазами, подзадоривая, спросил:
— А она все-таки будет?
Охрим Тарасович, хотя вопрос задан и не ему, поспешил ответить:
— Вот чудак! А як же без коммуны!
Антон осадил отца взглядом и жестом:
— Погоди трошки!.. Председатель, что скажешь?
— Нисколько не сомневаюсь, — медленно, как бы раздумывая, ответил Кравец.
— Мои сыны тоже в коммуну собираются, то и дело спрашивают: папка, когда поедем на хутор? — как бы косвенно высказал свое желание Антон. И откровенно признался: — Я сам его, хутор, во сне вижу.
Семен Беловол в тон ему повторил:
— И я вижу… Столько лет прошло, а вот стоят перед глазами осокори — и хоть ты плачь, хоть смейся. А с Дуней в свободный час только и разговоров, что о хуторе, о коммуне.