Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 75)

Черными пыльными полосами затягивало небо. Сквозь розоватую ветреную смуту робко проглядывало бесцветное, как лед, солнце.

Подоспел час. Охрим Тарасович вбивал по краям участка колья, натягивал между ними глухо звенящую проволоку, подвязывал к ней молодую виноградную лозу.

Сквозняком ворвались к нему в садок его внуки — Юрко и Володя. Юрко, тонкошеий подросток с едва заметным темным пушком на верхней губе, с льняным изжелта-белым чубчиком, легшим на лоб ровно подрезанной скобкой. На чистом его лице необычно ясно выделяются темные брови. Они кажутся чужими, искусственно приставленными. Охрим Тарасович не перестает удивляться:

— Глянь на него, чистый гибрид: голова мамкина, брови папашкины.

Синие Юркины глаза всегда широко открыты. Похоже, он никогда не мигает ими. Словно застывшие. Лицо изменчивое, живое, а глаза — неподвижные. Потому, когда смотришь в них, как-то не по себе становится. У Волошки все по-иному. Глаза маленькие, прикрытые припухлыми веками, только щелочки темнеют. Младший брат полный, менее подвижной. Он тяжелее в ходу — круглым шаром перекатывается. Когда Юрко убегает от него далеко вперед, он злится, сопит недовольно, а то и нюни распускает. Находится он в таком возрасте, когда еще трудно определить, какого цвета у него волосы, брови — это, по сути, младенческий пушок. Сейчас он русый, с рыжеватым подпалом.

— Дедушка, дай чубучка пососать! — поторопился заявить о себе Володька.

— Вот невыкопанное лихо! Да не топчитесь же на грядках! И где вы, шахаи, взялись на мою голову! — деланно сокрушался Охрим Тарасович, обрадованный появлением внуков.

Юрко присел у виноградного куста.

— Дед, какие отростки можно отламывать?

— Ось я тебе шею наломаю!.. А ну, геть, я сам! — подал буро-зеленые полносочные чубучки внукам. Те поспешили положить их в рот. Из-под зубов за щеку чвыркают кислые струйки сока. Чубучок тщательно выжимается, обсасывается, мягкой безжизненной плеточкой летит в сторону.

— Деда, еще хочу!

— Вот саранча на мою голову!.. Краше брали бы в руки шпагат да поднимали кусты.

Юрко взял у деда кривой садовый нож, отхватил от мотка кусок шпагата.

— Держи! — скомандовал младшему.

Володька вытянул лозу в свой рост, сопя от старания, озабоченно елозил розовым языком по уголкам рта, подлизывал саднящие трещинки заедей.

— Э… Це дурное дело. До первого ветру. Крепи так, чтобы держалось. — Охрим Тарасович взял из тонких замурзанных пальцев Юрки концы шпагата, втянул их своими дубовопрочными пальцами. — Так и гони!

Юрко вдруг вспомнил, что вчера в школе решили пригласить его дедушку на пионерский сбор.

— Деда!

— Га?

— Кажуть, ты был первым трактористом?

— Допустим.

— А где же твой трактор?

— Охо-хо!.. Вспомнил. Коли це было!.. За царя Панька, як стояла земля тонка!..

— Нет, правда…

— Не знаю. Мабуть, на переплавку пошел.

— А хочешь, мы насобираем железа и зробим тебе новый трактор, га?

— Краще своему батьке зроби. Я уже старый, боюсь, и в кабину не подняться.

— Дедуся, а меня покатаешь? — вставил младший внук.

— Я свое откатал.

— Учителька говорила, что ты в коммуне робив, — настойчиво продолжал допытываться Юрко.

— Робив.

— Жили на хуторе?

— А то где ж? Там и жили, там и работу делали.

— И папка жил на хуторе?

— И папка. И бабушка ваша покойная, Настя.

— Деда, и я хочу в коммуну! — опять вставил невпопад младший внук, не понимая еще сути разговора и цепляясь только за отдельные слова.

Охрим Тарасович посмотрел на него долгим взглядом, вспомнил что-то свое, давнее, пообещал задумчиво:

— Поедешь, детка, поедешь.

— На бричке? — уточнил Володька.

— Нет, зачем на бричке? — возразил Охрим Тарасович. — На машине покатишь.

— На великой?

— Ага. Большая подойдет машина, чтоб всех-всех могла уместить. Посидаете рядком на скамеечках — и гайда в коммуну…

К воротам подкатила серая «Волга» с темными шашечками на боках и на крышке капота. Не выходя из машины, а только приоткрыв переднюю дверцу, пассажир высунул инкрустированную темную тросточку, требовательно постучал по штакетнику калитки.

— Есть ли кто живой?

— Дедушка, тебя кличут! — услышав стук, Юрко первым кинулся через двор к воротам.

— Кого там лихая година принесла? — заворчал Охрим Тарасович, неохотно отрываясь от дела.

Они втроем — дед и оба внука — стояли у калитки. По-прежнему не выходя из машины, приезжий спросил сиплым старческим голоском:

— Тараново подворье?

— Его, — ответил Охрим Тарасович.

Приезжий сбил светлую шляпу на затылок, оголив лоб и часть свежевыбритой головы. Шевельнув мешками высохших век и короткими, нафабренными до яркой черноты усиками, поинтересовался:

— А теперь хто здесь хозяйнует?

— Я хозяйную.

— Ага… Где же Оляна Саввишна?

— На гробка́х, земля ей пухом…

Приезжий помолчал минуту. Затем выставил из машины светло-коричневую дорогую туфлю, нащупал ею землю и, упершись поудобнее, вылез окончательно. Сам он невысокий, старчески усохший и сутулый. Его дряблую шею облегал воротник белой нейлоновой рубашки, стянутый серым крапчатым галстуком. Из-под хорошо сшитого костюма уродливо бугрились лопатки. Узкие коротковатые брючины высоко поддернулись, обнажив пестрые красно-желто-зеленые носки. Какое-то время он постоял, опершись на трость, отдышался, затем попросил шофера:

— Откройте багажник.

Водитель такси в форменной фуражке с белой кокардой достал из багажника два похожих чемодана из прорезиненной шотландки на молниях, поставил их перед хозяином. Приезжий вынул из кошелька деньги, подал шоферу.

— Так не пойдет! — решительно заявил шофер.

— Что, мало? — возмутился приезжий.

— Из Бердянска в село маршрутов нет. Так что оплачивается оба конца, сюда и обратно.

Приезжий недовольно задвигал куцыми усиками, что-то произнес невнятное, отдал деньги, взялся за чемоданы, но они ему оказались не по силам. Охрим Тарасович кивнул старшему внуку:

— Гайда, поможем!

Оба вышли за калитку. Когда старый Баляба поравнялся с приезжим, тот положил ему руку на плечо, попросил знакомо:

— Охрим, погоди.

— О, Яков Калистратович!.. — удивленно протянул Баляба, давно признавший тестя, но не подававший виду. — А я думаю, що за пан до нас заявился?