Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 62)

Строенно звякнули стаканы.

— Тоня, куда ты гонишь? — обиженно заметила Паня. — Может, люди бы рассказали, как съездилось, что виделось. А ты все «подняли» да «подняли»!

— И я бы послушала, — подала голос баба Оляна.

— Видишь! — кивнула Паня в сторону боковушки.

Промокнув губы рукавом пиджака, Фанас Евтыхович протянул на высоком голосе:

— Куда там!.. Усем городам город. Народу, як на ярмарке. А хаты!.. Не приведи господь. Вот такенны. Посмотришь снизу вверх: матинко моя родная! Глянешь сверху вниз: родная моя матинко!.. Гремит, звенит, пищит, кричит — хоть затыкай ухи!.. У Прочка́ побывали, у самого генерала Гната Степановича, первейшего моего, можно сказать, брата… Открываются вот так двери, только не нараспашку, а щелочкой, бо на цепочку накинутые. Оттуда спрашивают — це маты его, Нюнька Прочкова пытае: «Хто такие будете?» Мы отвечаем: из Новоспасовской слободы!..

Сухоручко, порывавшийся вставить слово, наконец-таки перебил Фанаса Евтыховича:

— Размахался языком! Про дело надо. Бери самую суть. Рази ж мы ехали в Москву, считай, больше тысячи верст, чтоб с бабой Нюнькой побалакать?

— Оно конечно, не за сим ехано! — сказал в свое оправдание Фанас Евтыхович, с трудом расширяя щелки запьяневших глаз.

Пилип Кондратович поправил левую руку, найдя ей самое удобное положение, продолжал чисто официальным тоном:

— Цель поездки какова? А такова, шо необходимо для нашей Новоспасовки, то есть для села Осипенко, приобрести инструменты духовой музыки, которые отсутствуют в продаже в местном магазине сельпо, а также и в Бердянском рыбкоопе. Обстановка сложилась таким образом, шо крайне необходимо было податься аж у самую столицу. И еще учесть надобно то, шо в столице квартирует наш земляк, влиятельное лицо, генерал артиллерии Гнат Степанович Прочко, коий, рассчитывали, и поможет нам в приобретении инструмента. Так? — Сухоручко сверху вниз посмотрел на кума Фанаса, отчего тот еще больше смутился, закрыл глаза, пролепетал оправдываясь:

— По писаному говорить не могу…

— Шо вы на него так сильно налегаете? — заступилась Паня за Фанаса Евтыховича. Последний, почувствовав поддержку, приободрился:

— Сам же просил: поедем, Афоня, ты первейший друг Прочка, поможешь!

— Так не в том же курьез, что просил! Надо суть излагать соответственно.

Слушая велеречивые препирательства кумовьев, Антон посмеивался про себя: «Степанидино вино таки не зря хвалят!» Высоко вскинув густые брови, блестя влажной синевой широко открытых глаз, сказал весело:

— Если разговор пойдет таким манером, то вы скоро и за чубы схватитесь!

— Господи! — взмолилась Оляна Саввишна, глухо постанывая, — затеяли черте-те что: один в лес, другой по дрова!

Пилип Кондратович вскочил с места, достав головой лампочку, — она по-пьяному закачалась, перемещая тени по комнате.

— Бабо Оляно, слухайте! Говорю персонально для вас. — Он опустился на место, облокотился на стол. — Говорю внятно и толково, не обращая внимания на кумовы вылазки. Значь, отпустило нам государство деньги на духовой оркестр. Надо, думаю, их реализовать. Выписали мы сначала две командировки: мне как руководителю учреждения и в помощь приданному Фанасу Евтыховичу. Но нет, прикидываем, вдвоем нам не управиться, надобно взять человека, бывавшего в Москве, иначе заплутаем и дороги, очевидно и ясно, вовсе не найдем. Тут на ловца и зверь — Алеша подвернулся, Грушевой значит. Божится, что изучил матушку-Москву, як свою родную слободу. Особенно много балакает про Красные ворота, там и метро, говорит, так же называется — Красные ворота. Доказывает нам, мне и Фанасу Евтыховичу, что у тех Красных ворот учился в ремесленном, в войну, значит. Даже признался, что утекал домой, но не дали утечь: был пойман на железнодорожной станции Скуратово и отправлен беспересадочным путем до прежнего места.

Фанас Евтыхович, улучив момент, вставил:

— Ты про Васю Совыня, про Васю скажи.

— Охолонь трошки, Фанас, не скачи поперед воза. Оно и до Васи дойдет. Итак едем вчетвером. Василия Совыня брать было не положено — сверх лимиту потому что. Я протестовал. Но Диброва настоял. Возьми, говорит, он согласен ехать на свой кошт, только бы одним гуртом со слободскими. Да, прикатили мы в столицу, стоим на вокзале, а куда двигаться дальше, не ведаем. Тут Вася выходит наперед да и говорит: а не податься ли нам, хлопцы, сначала до адъютанта генеральского? Там узнаем, что и как. Затем и к Гнату Степановичу наведаемся. Стоп, думаю, голова у Васи есть. Пытаю его: адъютантов адрес знаешь? Як же не знать, отвечает. Прошлым летом приезжал генерал на своей машине в слободу, и адъютант при нем состоял. Мы с ним не один графин виноградного раздавили. Дал адрес, заезжай, говорит: Комсомольская, дом два. Тут я и поглядел на Алешку Грушевого. Ну, говорю, следопыт, веди по данному маршруту. Повел он нас… Враг ты мой, где только мы не побывали! Под конец нашли на самой околице города кособокий деревянный домишко, на нем фонарь, на фонаре адрес: «улица Комсомольская, 2». Меня в сомнение ударило: не может высокий офицер в таком забросе жить, не имеет никаких оснований. Однако стучимся. Тут, пытаем, проживает такой-то? Нету, касатики, таких, отвечают, и слыхом не слыхивали… Бабо Оляно, вам понятно? — поинтересовался трезвеющий Сухоручко.

— Понимаю, сынок, понимаю!

Пилип Кондратович продолжал:

— Так что же оказалось? А оказалось опосля то, что есть такой адрес и есть такой человек, но не на улице, куда нас занес нечистый, а на площади Комсомольской, рядом с вокзалом. Генерал журил нас: «Ах, хлопцы, хлопцы. Надо было ехать прямо ко мне, на улицу Горького!» Адъютант тоже смеется: «Зато Москву повидали!..» Гнат Степанович звонит при нас на фабрику чи на завод, где инструменты роблять, на предприятие, одним словом, просит уважить. А затем дает свою машину «ЗИС-110»: гайда, хлопцы, за делом! И адъютант с нами. Он-то как раз во всем и разобрался.

Дремавший до этого Фанас Евтыхович мазнул ладонью по своему небритому побуревшему лицу:

— Ты им про Васю Совыня…

— Василий-то, оказалось, не за музыкой в Москву ехал, свой интерес держал. Автомашина ему нужна была, а вовсе не наши инструменты. Потому я ему командировку не засчитал, признал ее недействительной, и деньги из него вывернули обратно.

— Тю, вывернули! Да у Васи знаешь сколько тыщ лежало в кармане?

— Не проверял.

— Десять тыщ! Ей-бо. Мы с ним ходили по адресу, на Маросейку, шоб машину купить. В магазине же купить нету возможности — страшенная очередь на годы, так мы решили: с рук. Говорят, есть адресок. Там-то и там. Мы с Васей — туда. И Алеша с нами увязался, раз командировочное дело закончено. Заходим к названному лицу. Хозяин просит нас пройти с ним в жестяной гараж, кивает на своего «Москвича». А он же с иголочки, барбос, так боками и высвечивает, что малированный. Бачу, у Васи очи тоже заблестели. «Сколько?» — интересуется. «За одиннадцать отдам, чтоб не торговаться!» Но у Васи-то всего десять. Шо тут робить! Не долго думая, Вася решил прикинуться припадочным и нервнобольным. Грохнулся прямо на землю, ногами сучит: и протезом, и живой; руками елозит, пену пустил изо рта. Хозяин обомлел с перепугу, тащит всех в хату, чтоб не на глазах у людей торговаться. А Вася то отойдет, то опять об пол ударится. Тут мы с Алешей и говорим хозяину: добрый человек, уступи ему тысячу, а то живым до слободы не довезем, скончается по дороге — и нам морока, и тебе грех на душу. На фронте он контуженный и ноги там лишился… Хозяин пошептался в закуте с женой. Объявляет: «Быть по-вашему!»

Для Антона рассказ о покупке машины был новостью. Он спросил:

— И пригнали?

— А як же! Мы с Пилипом Кондратовичем, как лица более ответственные, отправили музыку багажом, а сами в пассажирском вагоне устроились. А Вася Совыня с Алешей Грушевым своим ходом, на «Москвиче». Неужели не слыхал? Вся слобода балакает.

— До меня покамест не дошло, — заметил Антон. — Да, по всему видно, нашумели вы в столице.

— А ты, братуня, сумлевался? Ого, Фанас тихо не может. У Фанаса чтоб все крутилось колесом! — вдруг начал задаваться кум.

— А что Гнат Степанович? — Антон поглядел в лицо Сухоручко. — Посидели хоть, побалакали, чи не довелось?

Пилип Кондратович взял из миски бурый помидор, куснул его нерасчетливо. Помидор чвыркнул иззелена-мутным соком, обдал лицо едким рассолом. Сухоручко принялся было протирать глаза рукавом пиджака, но Паня подала рушник.

— Возьмите утиральник. Вот неловко получилось! — посожалела.

— Генерал принял нас, як полагается. Пригласил до чаю. Ну, сели, балакаем. Спрашивает, як работается в колхозе, як Диброва? Отвечаем, усе, мол, у нас ладно, мирно. Не за тем же приехали, чтобы соваться к занятой людине со своими болячками. А он и кажет: «Так, хлопцы, не годится. Выкладывайте все по совести». Ну, мы и обрисовали все недостатки-недочеты. Про Диброву тоже. «Бачу, — говорит, — не очень весело живете, земляки. А в отношении Дибровы не от вас первых слышу. Зарвался человек. Надо осадить. Что же вы ему в зубы смотрите! Бывают же у вас общие собрания, вот и поднимите вопрос, поговорите по душам. Вы же хозяева колхоза, а не Диброва: он только исполнитель вашей воли». А потом как взялся за меня. Ты, голова села, куда смотришь? Почему не приструнишь?.. Говорю, высокого коня охомутать трудно. Диброва член бюро райкома. С ним сам обком считается. А хто я?..