Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 61)

— Где же баба Оляна? — оглянулся Сухоручко. Антон кивнул на дверь боковушки:

— Занедужила трохи.

Считая своим долгом обязательно поздороваться со старшиной дома, гости заглянули в боковушку. Чуть приоткрыв фанерную дверку, они стояли на пороге комнаты один позади другого: впереди низкий, широко раздавшийся в плечах и в талии Фанас, за ним, возвышаясь на целую голову, тонковатый Пилип. Чуть ли не в один голос поздравствовались с Оляной Саввишной. Фанас Евтыхович заметил шутейно:

— Чего це вы в такой час вздумали хворать?

— Хвороба часу не разумеет, — ответила Тараниха.

— Вставайте, бабо, будем горилку пить, песни спивать.

— И-и-и… сынок, — протянула старуха. — Я свое отспивала, пора и на гробки́.

— Не сильно спешите. Туда еще николи никто не опаздывал.

Фанас Евтыхович, вспомнив свой вчерашний поход на кладбище, боднул головой, хохотнул — аж в груди засипело.

— Ба, слухайте, что мне хлопцы сказали на гробках… Ходил подправить могилку покойного родителя.

— Чую, чую, — отозвалась Оляна Саввишна.

— Копают они яму… Рец Данило умер, слышали?.. Ну вот. Подходю до них, спрашиваю: «Кому могилу роете, царство небесное?» — «Диброве», — отвечают. «Як так Диброве? Рази председатель умер?» — спрашиваю. «Преставился!» — отвечают. «Давно?» — спрашиваю. «Давно, — отвечают. — Похороны — сегодня!..» Матери твоей закавыка, думаю, це новость! Забыл я, что у меня ноги хворые, побежал бегом до дому. Кричу жинке: «Вёкла, Вёкла! Слышала, Диброва скончался!» А она мне: «Шо ты, придурок, мелешь! Только что подъезжал на дрожках, тебя спрашивал, надо на ферме колодязи рыть». И крестит меня, крестит. Я тут зареготал так, что в боку закололо. Вот, думаю, анафема души, чем шуткуют!

— Знать, долго ему жить, — резюмировал Фанасову повесть Сухоручко.

— Хай живе, бог с ним, — милостиво разрешила Оляна Саввишна.

Антон тоже вставил слово:

— Нехай. Только пусть и другим дает жить.

Наступила неловкая тишина. Шутка приобрела весьма серьезный оборот. Паня засуетилась.

— Проходьте к столу. Повечеряем. — Она заправила прядку волос под платок. — Правда, ничего такого нету, бо мы же не знали, что будут гости… — Вопросительно посмотрела на Антона. Он ответил ей шепотом:

— Зараз сбегаю до Степаниды, — и вышел в сени.

— А где же батько Охрим? — спросил вселюбопытный Фанас Евтыхович.

— В МТС. Совещание чи шо.

Сухоручко заметил напарнику:

— Обо всех все разузнал, а про крестника и забыл.

— Не-не… Володьку я бачу. Володьку, як говорят, оставляю на закуску. — Подошел к коляске, приподнял куцепалой рукой край марлевой занавески, удивился: — Чи спит?

— Навоевался, отдыхает, — пояснила Паня. — Побанила его, покормила…

— Така его работа — спать, — категорично вставил Сухоручко, глядя на Фанаса Евтыховича.

Вернувшийся Антон поставил на середину стола трехлитровый алюминиевый бидон. Шумно потирая побуревшие от холода руки, улыбнулся, кивая на посудину.

— Степка новую бочку открыла, так что осадка не будет. — Взял с полки рукой враз четыре стакана, сунув в них клешнятые пальцы, поставил на стол. — Спробуем! — наполнил стаканы быстро, умело плеская в них светлое вино с наспех вскакивающей и так же скоро пропадающей белопузырчатой пеной.

Сухоручко поднял вино на свет.

— Не сбрехала. Добре отстоялось.

Паня захлопотала. Поставила миску с солеными помидорами, подала мелкую тарелку с крупно нарезанными ломтями розового сала. Отваливая ножом пласты серо-пшеничной паляницы, укладывала их в плетенную из лозы хлебницу. Положила несколько целых очищенных луковиц на любителя.

Сухоручко поднял поставленный было стакан.

— Дозвольте сказать! — попросил у хозяев слова.

— Скажить, Пилип Кондратович, послухаем!

— Кгм, кхе-ге… — пробил горло Сухоручко. — Хочу сказать за то, чтоб крестнику нашему жилось краше, чем нам, чтоб ни войны не знал, ни разрухи, ни оккупации…

— Правда ваша, — вздохнула Паня.

— Хочу также выпить за его батьку-матерь, то есть за Антона Охримовича и особливо за Параскеву Герасимовну, неугомонную труженицу…

Прервав его на полуслове, Оляна Саввишна подала голос из боковушки, дверь которой так и оставалась открытой:

— Гарно сказал, сынок, — неугомонна! И где у нее столько духу берется: и туда, и сюда… До коров бежит, до детей летит. Мужа обстирает, тестя накормит, меня, старуху, обуходит. Не знаю, за что мне господь такое счастье послал.

— Ой, ба… — протянула смущенная похвалами Паня. — Тоже скажете!

— Вполне присоединяюсь! — вставил свое слово Фанас Евтыхович. Запрокинув голову, широко раскрыв рот, он лил в него вино, как в воронку.

Антон выпил в три глотка, зачем-то предварительно расстегнув ворот белой, в синюю полоску, рубахи. Под ней показалась тельняшка, тоже полосатая, только полосками поперек.

— Эх, матери твоей бес! — спохватился Сухоручко. — Фанас, а подарунок и забыли?

— Шо ты паникуешь? Запомни, дорогой председатель нашей слободы, пока у Фанаса Евтыховича голова держится на плечах, пока ее не отсекли от тулова — он николи ничего не забывал и не забудет! — Слог его стал заметно вычурней — первый признак того, что Фанас хмелеет.

— Показывай, какой мы своему крестнику подарунок добыли.

— Зараз, зараз!.. — засуетился Фанас Евтыхович. — Пилип, не помнишь, в какой карман я его положил? — энергично облапывая себя, он растерянно глядел на Сухоручко.

— Посмотри в кожухе.

Фанас Евтыхович внес из сеней оба полушубка, кинул их на сундук, шарил, выворачивая карманы.

— Шо за напасть?

— Вора не было, а батьку украли! — невесело пошутил Пилип Кондратович. — Фанас, — обратился он к зарозовевшемуся, растерянно мигающему малыми желтоватыми глазками напарнику, — проверь, чи голова твоя на плечах, чи немае.

Простодушный Фанас Евтыхович взялся за голову.

— Голова цела, а подарунка нема, — обреченно опустился на стул и тотчас вскочил, словно ужаленный. Хлопнув себя по боку, вскричал: — Туточки он! А я весь час думал: на чем же я таком сидю? Оказалось, на подарунке. Це жинка виновата. Сколько просил: Вёкла, почини карманы!.. — Фанас Евтыхович нырнул рукой в прорванный карман пиджака, завернул руку за спину долго рылся за подкладкой, никак не мог подцепить «подарунок». — Поймал пропащу душу! Вот она! — вызволил на свет целлулоидного ослика, можно сказать, крохотного размера. Был ослик ярко-розового цвета, уши оттопырены, хвост боязно поджат. — Як намалеванный!

Пилип Кондратович счел нужным добавить:

— В самой Москве купленный.

— Ага! — подтвердил Фанас.

— Це диво! — всплеснула руками Паня, делая вид, что она не знала (а об этом вся слобода гудела) о поездке председателя сельсовета Сухоручко и еще троих слободян, в числе которых находился Фанас Евтыхович, в Москву. — Аж в Москве?..

Когда Панины восторги немного улеглись, Антон спросил Сухоручко:

— Ну, как она на вид?

— Рази ты не бывал? — удивился председатель сельсовета.

— Мимоездом… Когда на службу везли, краем глаза зацепил, да когда возвращался с войны — с вокзала на вокзал перебрался. Вот и вся столица.

— Москва — всему голова! — многозначительно и туманно начал Сухоручко. — Она знаешь какая? Во!.. — широко описал руками в воздухе.

Антон тем часом живо наполнил стаканы.

— Ну, хай стоит!

— Хай стоит! — эхом повторил Сухоручко.

— Нехай живе! — добавил Фанас Евтыхович.