Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 64)

Йосып, болезненно кривясь, закрыл глаза, наклонился, стал обеими руками потирать голень.

— Может, внутрь шо есть для умиротворения?

— Я ж не пьющий, ты знаешь. Ни вина, ни водки не держу. Если желаешь спирту — налью мензурку.

— Дельный разговор! — оживился Йосып, выпрямляясь, заулыбался, оголяя крупные, свежей белизны зубы.

Микола Микитович подался в свою «лабораторию». Не задерживаясь, вынырнул снова на свет, держа в пухлой, поросшей мелким темным волосом руке пятидесятиграммовую длинноногую рюмку.

— А говорил мензурку! — разочарованно произнес Йосып.

— Яка тебе разница из чего пить? Все равно больше не налью.

— Такой жадный?

— Держу для дела. — Лекарь бережно передал рюмку в подрагивающую широколапую руку Йосыпа. Заметил: — Вылитый абиссинец! Сам весь черный, як сажа, а ладоня белая. И откуда ты такой в нашей слободе откопался?

— Иди, чарочко, не как пьянство, а как лекарство! — Йосып широко открыл сомовий рот, вылил туда содержимое рюмки, пополоскал спиртом во рту, глотнул шумно. — Профилактика!

Микола заметил:

— Работа у тебя дурная, Йосып: между лавкой и ларьком крутишься, «профилактики» богато принимаешь.

— Дольше проживу.

— Если не помрешь!

— Меня нияка хвороба не берет. Я ж проспиртованный. Чув, балакают, в Хиросиме, когда упала атомна бомба, хто из японцев был выпивши, тот живой остался, а тверёзых усех попалило. Вот угадай, як оно лучше.

Микола Микитович встал ногами на скамейку, дотянулся до виноградной лозы, которая густо переплелась, образовав сплошную буро-зеленую крышу, часто увешанную темными тяжелыми гроздьями винограда сорта «изабелла», сорвал кисть, протянул Йосыпу:

— Зажуй.

— Пустое!.. Положь, понесу сыну, як гостинец.

Хозяин спустился вниз, зачем-то отряхнул чистые пижамные крупнополосатые штаны, присел с выдохом, продолжил то, о чем думал:

— А я нет, не пью. И ем погано…

— По тебе видно, — улыбнулся Йосып одними глазами.

— Не гляди, что я гладкий, це не от харчу. Обмен веществ поганый, понял? У жинки тоже недостает обмену, через то она такая крупная. — Микола Микитович поелозил короткопалой пятерней по своей пухлой груди, признался: — Разве что колбаса попадется фабричная — тогда ем. Люблю, окаянную, ух!.. Не дай бог как люблю. Спорим, умну три кила?

— Слабо!

— Ей-бо, умну! Токо чтоб до колбасы хлеба вволю. Колбасу люблю, но ничто больше в глотку не лезет. И пить не пью…

— Ты уже говорил.

— И еще скажу!.. Правда, один раз таки напился. — Микола Микитович оживленно заулыбался. Рассеченная в детстве бровь изломилась по шраму. Он придвинулся к столу, прилег на него грудью, начал пощипывать гроздь винограда, которую сорвал для Йосыпа. Подносил по бубочке ко рту, выжимал из нее сок в рот, кожицу выбрасывал на сторону курам, которые подхватывали ее и, чуть отбегая от стола, натужно глотали. — Слухай, як я напился… — начал он рассказывать, но тут же прервал себя вопросом: — Ты у кого воевал?

— У Толбухина.

— А я у Конева. Соседи, значит. Так слухай. Служил я в батальоне шофером.

— Брешешь, николи тебя возле машины не замечал!

— Заявляю тебе авторитетно: шофером. На войне всему выучишься. Не перебивай. Так вот, послал меня комбат в соседнюю часть с поручением. Ну, выскочил я на большак… Ты ж знаешь, яки там дороги, як вылизано, и жму «до доски». Усе хорошо. По сторонам дорфы ихние мелькают, села то есть. Городишки обхожу объездом, бо мне же поторапливаться надо. Впереди горы вижу, токо токо синеют на окоеме. Справа леса бегут, слева, внизу, река клокочет. Картина, я тебе скажу, такие только в церквах малюют. И вдруг — трах-бах! — заглохла моя полуторка. Туды к свиньям собачьим, думаю. «Гыр-гыр-гыр» стартером — не берет. Я за ручку крутю — не берет. Я за насос — продуваю бензопровод, — дохлое дело. Расстилаю плащ-палатку под машиной, лезу под двигатель, лежу гляжу — гадаю, что за оказия приключилась. Слышу, «студер» тормозит рядом. Стукнула дверца. Вижу, наклонилась надо мной черная негритянская голова, вся в мелких барашках, словно на каракулевом ягненке. «Вот из?» — пытае, — в чем дело. Во рту торчит сигарета. А мне так охота курить, что аж досадно. Молчком высмыкнул у него изо рта сигарету — и себе в рот. Пыхкаю, пыхкаю — никак жажду не утолю. Ему тоже оставил. Говорю, на, затянись, вери гуд, мол, дуже добра цигарка. Он сгреб меня, вытащил из-под машины, обхватил за шею, придавил к себе, целует-целует, черт здоровущий, черномазый. Ну, думаю, задушит окончательно. Видно, обрадовался, что я им не побрезговал: из его черного рта да в свой цигарку вставил. Кричит: «Рашен гуд бой! Вери гуд!» Тут еще выскочили двое таких же, как и он, — аж лоснятся. Расстелили брезент на обочине, кинули банки распечатанной колбасы, натащили бутылок — и все виски. Наливают жестяную кружку: «Плиз!» Я им говорю, шо не пью. Но они же, дьяволы смоленые, ни слова по-русски не тямят. Шо тут сделаешь? Пришлось пить. И по второй, и по третьей. Забыл я про комбата, про всю военную музыку. И шо ты думаешь, прокинулся на второй день, вижу: у себя в части нахожусь. Як я сюда попал, пытаю. Отвечают: негры-союзнички доставили на «студере». И полуторку приволокли на буксире. Бачишь, яка культвылазка получилась? — подытожил Микола Микитович, обглодав окончательно виноградную кисть, подаренную Йосыпу. — С тех пор в рот не брал. А колбасу — пожалуйста, скоко угодно.

Йосыпа разморило. Темно-коричневые, крупно выкаченные его глаза взялись мутью. Нижняя отяжелевшая челюсть чуть отвисла, рот приоткрылся. Йосып дышал ртом — так ему было легче. В момент он встрепенулся, мотнул головой, словно конь, отбиваясь от слепней, взялся за тонкую талию рюмки длинными пальцами, густо изрезанными трещинами.

— Замкнем на массу?

— Шо це таке? Не чув.

— Який же ты в хрена шофер! — возмутился Йосып, затем терпеливо объяснил, подобрав рукавом пиджака натекшую в уголке рта слюну. — Так говорят водители, коли пьют по последней: замыкают, значь, на массу.

— Бачу, тебе хватит, — заколебался хозяин.

— Дай замкнуть! — требовательно посмотрел Йосып, трезвея.

Выпив еще рюмку, приободрился, даже палку отставил в сторону, начал рассказывать, широко размахивая огромными руками:

— Двоеженец я, Коля, ага! Дво-е-же-нец! — растянул по слогам непривычное слово.

— С первой не развелся, на второй женился? — переспросил Микола Микитович.

— Истинно так! — кивнул утвердительно Йосып. Пряди густых каштановых волос колыхнулись потревоженной копной, сползли на глаза. Он их не подобрал, так и выглядывал из-под них, словно из-под стрехи. Это придавало ему вид суровый и загадочный.

— С Мотей живешь?

— Живу, Коль.

— Варьке скоро срок?

— Нонешним декабрем.

— И как же ты?

— Если бы знать… — Йосып ознобно вздрогнул, свесил голову ниже. — Мотя, даром что хромая, она побойчее. При ней гоголем ходишь. Живая баба, — ухмыльнулся чему-то, удовлетворенно задвигал лопатками. — Азарту — пропасть!

— Закрепи ее за собой.

— А Варьку?

— Побоку!

— Сына жалко. Бедовый мальчонка. Увидит лошадь — аж трусится. Бывает, посадишь — потом не снять. Уцепится в холку, что ласка. Хоть живьем отрывай, — Йосып поднял голову, тряхнул ею так, что копна волос взлетела вверх, легла на свое обычное место. Округлив глаза, удивился: — Тю, ты весь мой виноград обклевал?!

Микола Микитович вскочил с места.

— Ни в коем смысле! Я тебе зараз уйму насобираю. — Снял с гвоздя плетенную из куги мягкую кошелку, взобрался на стол, срывая виноградные гронки, бережно укладывал их на дно кошелки.

Варя приехала утренним автобусом. В резиновых холодных сапогах, в ватнике, покрытая серой, мало греющей шалькой. По-мужски размашисто вскинула за спину мешок с небогатым скарбом, ни с кем не здороваясь, никого не узнавая, широким шагом пошагала на Искровский край слободы.

Стоял умиротворенно-тихий декабрьский денек. Сквозь серую хмарную заволочь, равномерно покрывавшую небо, просачивался спокойный неяркий свет. Он был одинаков в любой стороне видимого пространства, и не знакомый с настоящей местностью человек не сумел бы определить, где находится восток и где запад. Кроме того, он не смог бы сказать, какая сейчас стоит пора года — поздняя осень или ранняя весна, и, наконец, утро сейчас поднимается или опускается вечер.

У Вари тоже все в голове сместилось. Ей чудилось, что вот-вот начнет смеркаться и она засветло не успеет попасть домой. И еще ей показалось, будто идет она не на Искровский квартал, к хате, где до ареста проживала с Йосыпом и где оставила своего малого сынишку по имени Лазурка, а движется совсем в противоположном направлении: в южную часть села, на первый квартал, к котовцам, где жила раньше, до замужества, и где до сих пор проживают ее старики-родители. Такое замешательство в голове у Вари произошло после услышанного сегодня утром известия. Приехала она в Бердянск и от вокзала до автобусной станции дошла в полном сознании. Купила в кассе билет, сунула его в пазуху за лифчик, чтоб не потерять, присела на скамеечку передохнуть. И надо же было ей увидеть Катрю, вдову погибшего в войну Потапа Кузьменки, старую тетку Катрю. Она и сообщила Варе новоспасовские вести. На первый план, конечно, выставила Мотю, сестру Варину родную, и Йосыпа, законного Вариного супруга. Варя, хорошо зная свою Мотьку и все ее повадки, допускала такую возможность. Больше того, она подозревала, что Мотька таскается за Йосыпом, потому что за три года — за неполный свой срок отсидки (попала под амнистию) — не получила от сестры ни одного письма.