Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 65)

Шагала Варя селом, знакомой улицей, мимо издавна привычных хат, а видела только Мотьку, ее вишнево-чистый румянец во всю смазливую щеку, видела глаза, прищуренные в торжествующе-издевательской усмешке. Зудели руки. Варя уже ощущала в них скользкую, туго заплетенную сестрину косу, злорадно и мстительно наматывала ее на кулак, беспощадно тянула к колодцу. Ее обдавало дурным холодом, трясло дикой лихорадкой.

Она, видать, истомилась вкрай, и злость ее перегорела, пропала на время. А как хотелось не расплескать ее, донести до порога. И вот, скажи, не донесла. Варя закрыла за собой калитку, оперлась на нее спиной, смежила веки. Незаметно сорвавшиеся снежинки закружились в густом застойном воздухе, плавали, не торопясь упасть на отсыревшую землю. Затем повалило, повалило белым, густо, настойчиво, — трудно дыхнуть. Тут же развиднелось, очистилось в воздухе, а земля сделалась неузнаваемо белой.

Лазурка выскочил на подворье в глубоких отцовских калошах, одетых охлябкой на голые ноги, в одной рубашонке и коротковатых штанишках. Выскочил голомозый, тряся копной ярко-рыжих волос, завопил вовсю, припрыгивая:

— Лети, снежок, на наш лужок!..

Мотя показалась на пороге с веником в руках.

— Ось я тебя полечу. А ну, гай до хаты, простудишься — бухикать будешь!

Она чувствовала себя здесь уверенно, по-хозяйски — это кольнуло Варю больнее всего. Новая волна ненависти нахлынула на сознание. Варя сняла с плеча мешок, поставила его у куста сирени, что голо темнел под окном, кинулась на соперницу, поймала ее за волосы, стала бить головой об стену хаты. Била не на жизнь, а на смерть. Она была дюжее Моти, рослее. У нее было и то преимущество, что она знала, куда спешит и что ей предстоит делать. Мотя же была не готова. Для нее все это как снег на голову. Она не могла понять, что происходит. И только тогда, когда весь рот у нее был в крови и она отхаркнула сгусток, искровянив фуфайку своей обидчицы, принялась тыкать черенком веника снизу вверх, попадая Варьке то в грудь, то в подбородок. А совсем освоившись, поняв в полной мере, что за враг перед ней, понимая, что ей грозит, если она оплошает, поддастся, она решительно отбросила веник, сорвала с головы соперницы шальку, намертво вцепилась в коротко стриженные жестковатые Варины волосы.

Равновесие казалось восстановленным. Держа друг друга за патлы, угнув голову, они возились по просторному двору, оставляя темные следы на непорочно-белом снежном покрове, выкликая сиплыми от волнения, усталости и злости голосами всяческие проклятия в адрес друг друга. Вот и пришел час высказать все, что копилось годами, излить обиды, предъявить счет.

— Мой Йосып, мой! — хрипела Варька. — У меня от него дытына!

— И у мене будет!

— Шлюха поволоцкая!..

— Я его первой полюбила!..

— А я первая ему призналась!..

В самом начале схватки Лазурка, напуганный происходящим, метнулся на улицу и прямой дорогой подался в сельпо, к отцу. Он разыскал его в погребе-леднике, сквозь плач прогундосил:

— Бежи до дому, чужа тетка мамку Мотьку бьет!

За то время, пока Варя отсутствовала, Лазурка успел забыть ее и привыкнуть к Моте, считая ее своей матерью. Правда, подсознательно он все-таки называл ее не просто «мамой», а несколько отстраненно: «мамой Мотей».

Когда Йосып достиг своего подворья, там уже собралось народу видимо-невидимо. Люди толпились у забора, любопытно заглядывая во двор, оживленно переговариваясь. В центре двора, на вытоптанной догола темной площадке, которая еще недавно была покрыта чистой белизной первого снега, горбились две уже пожившие, повидавшие многое молодицы. Они, словно завзятые борцы, вконец выдохшись, положили головы одна другой на плечо и, не отпуская из рук волос друг друга, тихо плакали. Было похоже, не дерутся, а милуются. На излишне дерзкий вопрос Йосыпа: «Что тут творится?» — из толпы вяло ответили: «Родня встречается».

ГЛАВА ПЯТАЯ

Антон сошел с заводского автобуса у самой конторы колхоза. Одиноко стоявший у крыльца Вася Совыня постукивал палочкой-костылем по ботинку своей левой протезной ноги.

— Баляба, здорово! Кого шукаешь? — Вася подал отечно-крупную руку со следами плохо отмытого машинного масла.

— Погребняка не встречал?

— Бригадира? На что он тебе?

— Обкуркуливаюсь! — улыбнулся Антон. — Хату закончил, слышал?

— Ну!

— Приглядел в сельмаге шифоньерчик с зеркальной дверкой. Дай, думаю, порадую жинку. Нехай и она иной раз посмотрится. Все больше в ведро с водой заглядывает, а чтобы в зеркало — редко.

— Погребняка в свидетели берешь чи грошей хочешь занять? — Василь не мог уловить связи между платяным шкафом и бригадиром.

— Какой ты, Вася, недогадливый! Транспорт нужен. Лошадку да бричку занарядить на завтрашний вечер.

— Не даст! — решительно заключил Вася.

— Не даст?

— Ни в жисть! Недавно прилетал Диброва — высыпал ему сто чертей на голову как раз за подобное дело. Ты что, кричит, транспортное бюро открыл при колхозе: тому кизяки перевозишь, тому муку с паровой мельницы, того в больницу, того на гробки!.. Так и лошадей не хватит. — Вася вскинул костыль, показал в сторону гаража. — Вон Погребняк, персонально, лови его, пока видишь! — И вдогонку крикнул: — Я бы тебя на своем «Москвиче» перебросил, но не те габариты!

— Добро!

Антон пересек улицу, подался через широкий двор к гаражу.

— Не-не-не!.. И не думай! — замахал руками бригадир.

— Что же мне, на горбу нести?

— Дело твое. Ты человек городской. Хай тебя «Азовкабель» снабжает транспортом.

— Жинка колхозница, — взмолился Антон, — возле скотины зиму и лето хребет ломает, а ты — «Азовкабель»!

— Шо я, шо я! — наседал Погребняк. — Шо ты мне жинкой памороки забиваешь? Иди побалакай с Дибровой, тогда и скажешь, в навозе или не в навозе твоя жинка копается. Знаешь, якое распоряжение дал председатель? Отрезать у всех вас, кто ушел на завод, участки!

— Отрезать?..

— Оставляем по пятнадцать соток как служащим, остальное — геть!

— И куда ж вы «остальное», в карман положите или за щеку? — Антон раздул ноздри, сдавил брови на переносице так, что они пиявками полезли одна на другую. Чувствуя, что его начало лихорадить, старался сдержать себя, чтобы не нажить нового лиха. Ему показалось, что нашел разумное доказательство. Поторопился выложить его перед бригадиром: — Огород не мой, а батькин. С ним и балакайте.

Вернувшись в сельмаг, развел руками перед продавщицей:

— На себе не донесу, на тачке — зеркало расколю.

Видя Антонову озабоченность, продавщица посоветовала:

— Ой, Охримович, чего вы так переживаете? Бегите до Йосыпа, нехай запряжет в бричку сельповских коней и спокойно перевезете.

— Йосып тоже пошлет…

— Что ему стоит? Поедет и балакать не станет.

Йосып ответил с готовностью:

— Це можно.

Задок брички пришлось вынуть: шкаф по длине не вмещался. Уложили покупку бережно, зеркалом кверху. Под бока натолкали сена. Шли рядом с подводой: Йосып справа, чтобы сподручнее помахивать кнутом на лошадей, Антон ступал слева, поддерживая на тряских местах зеркальную крышку шкафа. Разговор вести было неудобно: бричка сильно тарахтела по мостовой. Да и говорить-то вроде не о чем. Шагали молча. Уже за Компанейцевой балкой, когда кончилась мостовая и колеса брички больше не тарахтели, а только сипели по глубокой плисовой пыли, Антон спросил:

— Хутор-то наш коммунский, видать, все забыли? Да и коммунаров осталось не так густо: кто помер, кого унесла война, третьи разъехались… Ты как, помнишь?

— Что тебе хутор? — спросил Йосып, не улавливая, в какую сторону клонит Антон.

— Сам не знаю. Только вот стоит в голове и стоит.

— Садок был добрячий, — заметил Йосып, — таких садков теперь нема.

— А райские яблочки! — подхватил оживленно Антон.

— Слюнками изойдешь… Но!.. Спотыкаешься, холера! — прикрикнул на чалую, доставая ее кнутом через спину соловой, идущей в упряжке справа.

— Садка уже нема, — сообщил, как новость, Антон. — Выкорчевали петровщане. Теперь же земля отошла к Старой Петровке.

— Кажись, так.

— Одне осокори мреют. С моего подворья далеко видать в ту сторону. Посмотришь, вроде стоит хутор, как и стоял. На самом же деле там все опустело, одичало… — Вдруг ни с того ни с сего предположил: — А ну, Йоська, кликнут: коммунары, до места! Побежишь?

— Шо я там забыл?

— А я все брошу и подамся!

— Шо прошло, то прошло.

— Брешешь, Йосып… Не знаю, коли и как, но коммуна вернется. Попомни мое слово.

— Живы будем, посмотрим.

Когда поравнялись с паровой мельницей, Антон услышал отчаянно умоляющий крик запалившегося от быстрой гонки сына Юрки:

— Папка-а-а, стой!.. Папанька, возьми мене-е-е!..