Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 58)

— Гля, шо ж ты крашанку не трогаешь? — подавала мужу яйцо, предварительно кокнув его о черенок лопаты.

— Крашанка нехай останется Юрку, — отвечал Антон, откусывая зачерствелый хлеб. На его темных скулах, покрытых кирпично-бурым румянцем, то вспухали, то вновь пропадали желваки. По-живому шевелилась кожа на висках. От каких-то скрытых для Пани чувств на его переносье схватывались морщины, трепетали розовые подкрылки большого прямого носа, всполошно вскидывались густые широкие брови с прилипшими к ним седыми ниточками прошлогодней паутины. По заметному провалу тельняшки на правом боку Паня угадывала Антоново ранение. Она боится глядеть на то место, но все равно глядит, пересиливая себя. Когда обнимает Антона, старается не прикасаться к синим рубцам, но всегда прикасается к ним, чувствуя при этом, словно в ее собственное тело впиваются осколки. Часто она спрашивает себя: смогла бы существовать без Антона? И в ответ только головой покачивает отрицательно: «Он мне на роду написан».

— Крашанку отдашь Юраське. — Глаза Антона светлеют, оживляются. Он воочию представляет, как вбежит на подворье его сынок, его «розбышака», кинет на кучу белого песка холщовую сумку с книжками, схватит лопату, которая выше его черенком, обмерит на самой середине двора квадрат, зачнет долбить, объясняя:

— Тута выроем погреб. Приладим дощатые приступочки, шоб мамка не осклизалась.

Растроганная Паня с притворной суровостью накричит на сына:

— Не гайнуй двор, не колупай землю где не надо!

Антон заступится:

— Нехай дите грае.

Но Юрко и сам понимает, что в такое горячее время не до игры. Засучив рукава бумазеевой голубоватой рубашонки, берет в руки сколки камня-серяка, укладывает их плотно в готовых местах траншеи. Паня вслед за ним заливает укладку жидко замешанным, заполняющим все поры раствором.

— Бог помощь!

— О, Фанас Евтыхович! Заходь до двору!

— Строимось?

— Положили начало.

— А колодезь есть чи нема?

— Был да сплыл! Вода ушла. Пересох, обвалился. Кто его знает, как теперь быть.

Фанас Евтыхович поскреб тупыми пальцами редкую щетину на подбородке, бегая желтоватыми слезливыми глазками по сторонам, заметил:

— Без колодезя не годится. В хозяйстве первое дело колодезь.

Антон отставил лопату, повел гостя к старому срубу, заглянул в ствол колодца:

— Сухо.

— Ха-га!.. — прочистил горло Фанас Евтыхович. — Чего же ей тут быть, воде, если ей тут вовсе не место, — заключил знающе.

— Як так не место?

— Кажу не место, значь не место!

— Где же ее искать? — Антон удивленно поднял толстые, сросшиеся в одну линию брови.

— Зараз посмотрим…

Фанас Евтыхович выломал вишневую рогулину, вынул из кармана пиджака перочинный нож, затесал надломы. Слепо уставясь в землю невидящими глазами, пошел по участку с рогулиной, выставленной вперед, словно миноискатель. Он долго ходил, натыкаясь то на ствол акации, то на горку камней, то на огромные деревянные катушки из-под кабеля, привезенные Антоном с завода. Антон и Паня внимательно и терпеливо следили за действиями Фанаса Евтыховича. Недавно прибежавший из школы Юрко по-ребячьи откровенно удивился.

— Дед Панас шарит, як колдун!

Фанас Евтыхович посмотрел на малого недовольным взглядом, осуждающе качнул головой. Походив какое-то время вокруг слежавшейся руины, выставляя вишневую рогульку впереди себя, он остановился, сняв собачий треух с головы, вытер им рясно проступивший на лбу пот, заявил тихо, с категоричностью в голосе:

— Ось тут!

Паня и Антон беспокойно переглянулись. После некоторого молчания Антон взял Фанаса Евтыховича за рукав.

— Нам бы не хотелось…

— Вода токо тут!

— Если пошукать в огороде. Нехай будет подальше, но…

— Токо тут! — окончательно утвердил место будущего колодца Фанас Евтыхович. — Везде сушь. Нигде ни одной жилы.

Антон понимал, что без колодца не обойтись. Переглянувшись с Паней, которая неопределенно повела плечами, решил:

— Хай так… — И добавил: — А кто ж будет копать?

Фанас Евтыхович водрузил треух на голову, пристукнув его слегка ладонью, показал в улыбке редкие темно-желтые зубы, зачем-то одернул полы пиджака, прокашлялся:

— Кхе-ге…

Зная себе цену, не набивался первым, ждал, чтобы его попросили.

— Может, вы и зробите? — неуверенно протянул Антон.

Фанас Евтыхович подхватил предложение, что называется, на лету:

— Если вы так дуже сильно просите…

Серьезность момента заставила их перейти на «вы». Они, казалось, забыли, что родственники, что троюродные братья, обсуждали все сухо, по-деловому.

Какой-то час посидели в холодочке, под стенкой самана, выкурили по цигарке. Фанас, трудно вставая, покряхтывал, суставы его больных ног похрустывали, словно пересохший хворост. Поднявшись, натужно выдавил из себя:

— Гарно. В середу. И чтобы первый штык зробить до схид сонця.

Первые три штыка снял Фанас Евтыхович — признанный копатель колодцев. Затем передал заступ Антону.

— Держи, братуня. Гони строго по отвесу, чтоб ствол был ровный, як заводская труба.

Сам же, собрав уломки кирпичей, положив поверх них кусочек доски, уселся основательно и надолго. Он то и дело менял цигарки, прикуривая одну от другой, вел обстоятельную беседу с Паней, которая, подобрав спидницу, босыми ногами месила глину. И как-то так получилось, что Паня, польщенная его вниманием и похвальными словами, тоже расщедрилась на ласку. Она сказала ему:

— Какой вы добрый, Афанасий Евтыхович. Все умеете, много знаете.

— Та шо ты балакаешь, Параскева! Я такой, как и все.

— Не скажите. У вас во дворе все сделано, подогнано — комар носа не подточит.

— Як же иначе?.. Да и ты, дивлюсь, работяща и пригожа, — не остался в долгу Фанас Евтыхович.

— Счастлива жена, у которой такой муж, — заключила Паня словами, означающими верх похвалы.

Вызванный искренне добрыми чувствами, разговор переходил в игру. Но беда в том, что Паня понимала разговор как должно, а Фанас Евтыхович каждое слово принимал по-своему, находя в нем скрытое значение. Потому на следующее утро случился курьез.

Фанас Евтыхович появился на работе в совершенно неподходящем виде: вырядился во все новое, праздничное. Вместо валенок, обваренных автомобильной резиной, в которых он топал по селу в любое время года, обул хромовые, до блеска начищенные сапоги. В сапоги заправил военные галифе защитного цвета, надел голубую сорочку навыпуск, подпоясав ее темным витым пояском. Был чисто выбрит, потому лицо его порозовело и помолодело неузнаваемо. Вот только собачий треух был прежним. Но, правду сказать, и он теперь глядел по-иному: не наползал на глаза, не развешивал уши с замусленными тесемками. Все было подобрано, подвязано, сбито чуть набекрень для лихого достоинства.

Паня, увидя такое преображение, поняла все сразу. Она не единожды слышала от соседок, что у Фанаса «десятой клепки не хватает». Теперь убедилась в этом, что называется, воочию. Склонив голову пониже, опустила глаза, прикрыла рот концом платка, забилась в немом хохоте. Антону же все это показалось труднообъяснимым. Он подошел к троюродному братцу вплотную, уставясь в глаза, спросил:

— Сегодня воскресенье или будний день?

— Кому как! — загадочно ухмыляясь, излишне резко, даже с вызовом ответил Фанас Евтыхович. Отстранив с пути Антона, он приблизился к Пане: — Доброе утречко, Параскева Герасимовна!

— Доброе, доброе, — открыто хохоча, ответила Паня. — Что это вы так вырядились, словно в церковь собрались?

Фанас Евтыхович, слегка наклонясь, разгладил ладонями галифе, чем растревожил нафталиновый дух, хранившийся в складках. Начал иносказательно:

— Наезжал в город. Кое-что прикупил. Дай, думаю, загляну на обратном маршруте, подывлюсь, как там мой колодезь.

Паня понимала, что ни в какой город он не ездил. И что Балябино подворье вовсе не по пути. Сознавая, что он так оперился из-за нее, бог знает как истолковав ее вчерашние слова, пожалела о так далеко зашедшей шутке. Посерьезнев лицом, она озабоченно спросила:

— А как же работа?

Фанас Евтыхович, не раздумывая, выпалил расхожую фразу:

— От работы лошади… — споткнулся на слове «дохнут», считая его грубым и неделикатным, и закончил: — В общем, того… падають!

Антон подошел сзади, взяв за плечо, повернул к себе новоявленного ухажера.