Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 51)

Надежно укрытые, по-штормовому ошвартованные катера также пришли в беспокойство. Точно кони, напуганные грозой, они заходили на зыби, подергивая тросы-поводья, удерживавшие их у стенок. Глухо поскрипывая деревянными бортами, словно всхрапывая, они сильно прижимались боками к привальному брусу причала, в лепешки раздавливая старые размокшие кранцы.

Шторм гулял по широкой полосе юго-восточного побережья, по линии Мемель — Раушен — Пиллау, вдоль косы Фриш-Нерунг. В ярости он стучал камнями, подмывал корни сосен, выносил далеко на сушу рыбацкие суденышки, заваливая их набок, оставляя на песке, откатываясь на исходные позиции. Тяжелый от сырости ветер бил по прибрежным соснам. Упругие стволы звенели от ударов, покачивались. Некоторые деревья, не устояв под напором, валились наземь, обнажая корни, иные, сухо стреляя стволами, переламывались пополам.

После шторма берег бывает похожим на город, освобожденный войсками после долгого и упорного боя; тишина и следы разрушения.

25 апреля наши части заняли город Пиллау — крупную военно-морскую базу. Удар был внезапным и по-штормовому сильным. С моря подошли катера и плавучие батареи. С суши ударили армейские орудия, пушки балтийской железнодорожной артиллерии. Город был взят. Но на косе Фриш-Нерунг, которую отделяет от города пролив Зеетиф, на длинной узкой полосе суши укрывалось множество германского войска. Требовалось окружить его, преградить путь к отходу, прижать огнем, вынудить к сдаче или истребить, если не примет условий. Было решено высаживать два десанта: один с моря, то есть с западной стороны, другой, встречный, — с востока, со стороны лагуны. Двумя ножами должны сойтись десанты, отсекая немцам путь к отступлению. Точкой, в которой должны сходиться лезвия ножей, была намечена рыбацкая деревня Вальдхале. Собрано все, что могло пойти в дело: баркасы, буксиры, малые тральщики. И конечно, для артиллерийской поддержки — бронекатера, а для стремительной внезапности — торпедные катера, лихое морское войско, или, лучше сказать, легкая кавалерия.

Близко к полуночи катера Богорая вместе с другими отрядами, тяжело груженные десантом, вышли в море. Одновременно с их выходом поплыли на косу самолеты. Бомбами были перемолочены обширные поля. После по тем же квадратам ударила артиллерия; дуэтом запели флотские и армейские батареи. Богорай, как и во всех последних операциях, стоял на боевой рубке. Чтобы быть свободным в движениях, прихватил себя к мачте широким ремнем, который носил поверх реглана и на котором болталась черная кобура с наганом. Таким образом, его руки были вольными. Антону не по душе была эта лихость, не одобрял он действий командира.

Отряд выстроился фронтом. Вот катер из соседней четверки вырвался вперед, круто развернувшись, пронесся вдоль береговой полосы, поставил густую дымовую стену. Из-за стены, слившейся с предрассветным, встающим вверх от воды туманом, из-за стены, похожей на поднявшееся на дыбки море, один за другим вылетали катера. Ловко уклоняясь от разрывов, они подходили к берегу, резко стопорили ход, чуть не достигая носами суши, выбрасывали десант.

— Попроворней, славяне! Немец очухивается. Пулеметы точно горохом сыплют.

Матросы — бойцы десанта, — отталкиваясь сапогами от палубы, кидались в воду. Они заполнили плотным черным гуртом отмель, на ходу строча из автоматов, торопились на сушу.

— Полный назад! — скомандовал Богорай, разгоряченный удачной высадкой. — Баляба, что завозился?

— На мели сижу!

— Что?! Да я тебя заставлю нести катер на руках!

— Попробую раскачаться.

То включая полные обороты, то резко стопоря машину, Антон рывками пытался снять катер с мели, но сняться не удавалось. Разорвавшийся за кормой снаряд снес руль, прогнул лопасти винтов. Богорай приказал соседу подойти поближе.

— Заводи буксирные тросы!

Когда тросы были заведены, буксирующее судно напряглось всей мощью, взбило высокую пену за кормой. Трос вытянулся, угрожающе поскрипывая. Хлебнувший пробоинами воды и отяжелевший от этого, катер засел на мели прочно, сдвинуться с места не мог.

— Командир, иди за остальной частью десанта, а я тут сам управлюсь! — попросил Антон.

— Гляди у меня! — Богорай показал Балябе кулак. Он понимал, что командир катера не виноват, с каждым могло такое случиться, и все же не удержался, чтобы не пригрозить: — Я с тобою поговорю после! Держись, смотаемся мигом!..

Катера, звено за звеном, легко удалились в сереющую темноту моря.

— Каро, что будем делать?

— Своим ходом нельзя: поломаем винты совсем.

— Петруня?

— Подождем, пока подойдут наши.

— Нет, это не война! — запротестовало все в Антоне. Он посмотрел на высотку, откуда строчил пулемет, на черные фигурки морских пехотинцев, залегших разреженно перед высоткой, — Там война, понял? Снимай пулемет! — неожиданно резко приказал Бахмуту.

— Да ты что?

— Снимай зараз!.. Каро, зови наверх мотористов. За мной!..

Антон первым прыгнул за борт и, не оглядываясь назад, побежал в сторону высоты. Он верил, что и Каро, и Петруня, и мотористы последуют за ним тотчас. Может, только пулемет их задержит. Но это не надолго. Он бежал во весь рост, стреляя бесприцельно. Понимал, что с такого расстояния никого не поразит, но что подбодрит залегших матросов — это уж точно. Так и случилось. То ли отряд посчитал, что пришло подкрепление, то ли еще что произошло, только моряки поднялись дружно и, не дав Балябе опередить себя, кинулись вперед на укрепившихся за бруствером немцев, заняли ближние траншеи. Петруня Бахмут подоспел вовремя. Он с двумя мотористами установил пулемет и начал ловко отсекать цепи опомнившегося, яростно наседавшего противника. Каро Азатьян хватал Антона за рукав кителя:

— У меня нету пистолета. Дай мне пистолет!

Антон оттолкнул его озлобленно, заорал во всю мочь:

— Возьми у раненых, тюха!.. Пригнись, паразит, башку снесут!

Азатьян, наклоняясь низко, едва не падая, метнулся по траншее.

Немецкая пехота наседала ожесточенно. Ей приказано было сбросить высадившийся отряд в море. Шла напролом, ясно понимая, что за первой волной десанта последует вторая, а там, может, и третья, — тогда уж косу не удержать.

Десант редел. В короткие передышки между схватками Антон поглядывал на море, уже подсвеченное предутренним светом, спокойное, гладкое, будто покрытое фольгою.

Немецкие пулеметы и минометы ударили не по занятой матросами траншее, а дальше, через их головы, целясь в море. Там показались катера. Они подходили близко, проворно освобождаясь от бойцов-десантников. Антон заметил Богорая. Тот, как всегда, стоял на рубке катера, но показывал рукой почему-то не в сторону берега, где велась высадка, а в сторону моря. Через какое-то время там, куда он показывал, послышался шум моторов, затем четко обозначились немецкие сторожевые катера. Противник выручал своих. Он решил ударить по прижатым к берегу торпедникам, но наши успели отойти мористее. Зацокотали пулеметы, ударили пушки бронекатеров. Бой был коротким. С единственной, но очень дорогой для торпедников потерей.

Пораженный крупнокалиберной пулей, Богорай еще долго стоял у мачты, к которой был пристегнут ремнем. Затем ноги его ослабли, подломились. Он враз обмяк телом, присел пониже, откинулся назад, перевесив голову на сторону. Глаза его были открыты. Они безучастно глядели в небо, расчерченное едва уловимыми охрово-карминными полосами близкого восхода. Из-под усов его пробивалась темная до черноты струйка крови.

20

Карту Богорая знали в отряде все — и штурман, и командиры катеров, и боцманы, и радисты, и мотористы. Пожалуй, не только отряд, но и многие в бригаде были наслышаны о его карте. Перед каждой операцией он раскидывал ее где придется, где в этом возникала необходимость, и показывал, объяснял, просил запомнить. Показывал ее и учил по ней не только командиров катеров, а всех в отряде. Казалось бы, зачем она мотористу, который все время внизу, в своем отсеке сидит, не видя ни моря, ни берега. Но Богорай, бывало, соберет мотористов, покажет, из какой точки — вот она — выходили, куда и каким путем следовали. На замечание, что им, «кротам слепым», все равно, куда идти, лишь бы машина крутилась, Богорай отвечал:

— Ошибка! Представьте, ударил снаряд или полоснула очередь пулемета. Всех, кто наверху, смело за борт. Что тогда? — Он делал паузу, обводя матросов взглядом. — Поняли теперь, зачем каждому надо знать карту? Любой должен встать за штурвал и вести катер не вслепую, а твердо иная, где он и куда идет. Так?

Все молча соглашались.

Карта Богорая, складываясь ввосьмеро, как раз входила в его полевую сумку. Карта потертая, заношенная, но дорогая. Считай, всю войну прошла, верно служа командиру. В ее квадрате — вся Балтика. И не только водная поверхность обозначена, но и значительная часть прилегающей к ней суши. Справа, вверху, с восточной стороны, почти у самой каемки, на карте помечен Ленинград с его синими прожилками рек, каналов, с темно-коричневыми квадратиками, угольничками и кружочками районов и островов. В самом низу, слева, тоже у каемки, отступая на некоторое расстояние от моря в глубь суши, темнел Берлин. Он был похож на паука с его расходящимися в разные стороны дорогами: железными, водными, шоссейными. Богорай, случалось, высказывал свое желание вслух: