Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 52)

— Неплохо бы там побывать, а, матросы?

Если кто спрашивал недоверчиво, как, мол, туда попадешь, Богорай, словно подстегнутый чужим сомнением, оживлялся:

— Смотри, голова два уха, следи внимательно. — Тупым концом карандаша проводил невидимую линию к устью Одера, туда, где густо лепятся базы, порты, города, — такие, как Кольберг, Штральзунд, Свинемюнде, Штеттин. Спускался по карте вниз, точнее говоря, поднимался вверх по течению реки Одер, до самого канала Гогенцоллерн. Шел на запад по каналу, а достигнув реки Шпрее, перекладывал рули влево — врывался в Берлин. — А?!

— Здорово!

— Здесь бы собственноручно поставить точку! — подводил итог Богорай, поглаживая карту.

Поле карты испещрено пометками: переходы, стычки, места выбросок десантов, места потопления вражеских кораблей — все здесь помечено. Острова Эзель и Даго, полуостров Ханко, порты Таллин и Палдиски. Острова Финского залива тоже испещрены, особенно Сескар и Левенсаари. Финские шхеры, где ставились мины, где топились транспорты, тоже отмечены. Синие линии достают до Кронштадта, Ораниенбаума, Ленинграда. Затем стрелами указано обратное движение: Лужская и Копорская губы, остров Нарген, что у Таллина, острова Моонзундского архипелага. Ниже — Мемель, Либава, Данциг, Пиллау… Только коса Фриш-Нерунг осталась непомеченной, не успел пометить.

Карта Богорая перешла к Антону Балябе. Командир дивизиона передал ему и планшетку, в которой ее носил прежний хозяин.

Антон раскидывал карту в одиночестве, подолгу вглядывался в дорогие пометки, различал числа, количество потопленных судов, их тоннаж, вспоминал, как все это происходило, и в ушах его, вернее, в наушниках, звучал резкий до щекотки голос командира отряда:

— Баляба, в кровяную печенку… что ты рыскаешь? Держи прямо по курсу!

— Обхожу взрывы!

— Пусть они тебя обходят. Иди на сближение по прямой. И чтобы без промаха! За каждую пустую торпеду буду снимать голову!!

— Голов не хватит!

— Я добавлю!

Командир шумел, грозил, но Антону тепло, радостно становилось от его слов. Антон понимал, что они не по злобе говорятся. Часто бывает так, что доброе чувство скрывается под нарочитой грубостью. Как не хватает теперь богораевской брани, как тоскливо без нее на переходе. «Эх, командир, командир, как же ты так, а?..» — сверлила Антона беспрестанная мысль, и он чувствовал себя виноватым. Думалось, если бы не застрял тогда на мели — все бы обернулось по-другому… Антон тронул рукой планшетку, висевшую у левого бедра, мысленно видел все поле карты. Он хорошо знал желание Богорая. Ему жгла глаза жирная линия, прочерченная красным карандашом, линия, уходящая в гирло Одера, стремящаяся против течения вверх до канала, а там и до немецкой столицы. Антон надеялся, что таким и будет путь отряда. Но война повернула все по-своему. На Берлин пошли катера днепровцев.

Отряд Богорая уже близок был к цели. Он побывал в Свинемюнде, зашел в Штеттин. Казалось, до Берлина рукой подать. Но радио объявило о взятии нашими войсками рейхстага, о начавшейся массовой капитуляции берлинского гарнизона. Катерники поняли, что их помощь там уже не потребуется.

Катера держали путь на остров Борнхольм. Они вышли с Кольберга, отягченные десантом. Кормы низко сидели в воде. Бойцы морской пехоты, закутавшись в пестрые маскхалаты, тесно прижимались друг к другу, прятали лица от встречного ветра, сидели плотными рядами, опустив ноги в желоба торпедных аппаратов.

Катера шли открытым морем. Последний бросок, последний удар. Каким он выдастся: легким или кровавым? Для многих война уже позади, но для катерников и десантников она еще прячется на Борнхольме, датском острове, запирающем выход из Балтийского в Северное море. Там, на острове, орудия и пулеметы, там многотысячное войско. Как оно себя поведет? Добро, хоть свои самолеты над головою, спокойней себя чувствуешь, замечая в небе их серебристые крестики.

Истребители обнаружили немецкий караван, сообщили координаты на катера. Командир дивизиона задал новый курс, повел катера в атаку. Антону подумалось: «Ударю за Богорая!» Пристыл к штурвалу, глядя через ветровой прозрачный козырек рубки туда, вперед, где в сером отдалении вырисовывались над водой немецкие транспорты.

Но атака не состоялась. Караван, выбросив белые флаги, попросил пощады. Антон, круто переложив руль, прошелся вдоль высоченного борта немецкого судна, ругнулся в сердцах: «Гадство, такой замах пропал! — Тут же подумал: — А что, если, не замечая знаков, выброшенных на фалах головного катера, не слыша команды, выпустить все-таки штуку, отвести душу, а?!»

— Петруня, саданем?

— Лежачего не бьют. А то бы саданули!

— Беда как чешутся руки! — Про себя подумал: «Привык, видимо, за войну к дракам. Инерция! Чуть где увидел цель — так тебя и тянет на нее».

Командир дивизиона выделил катер, приказал ему отвести пленный караван обратным курсом в Кольберг. Развернулись, подымили отвоевавшиеся германцы, следуя за маленьким суденышком. Было странно видеть, как один-единственный катер ведет за собой огромный караван. Не верилось в такое чудо. В самом деле, немецкие ли корабли, немецкое ли на них воинство?

Вот как обернулось!

Остатки тумана медленно откатывались в западную сторону. Когда торпедные катера подошли к столице острова городу Рённе, начало проглядывать солнце. Каро Азатьян оживленно замахал руками, показывая в разные стороны: и на рыбачьи суда, густо набившиеся в гавани, и на невысокие домишки города. Было непонятно, что его привело в такое возбуждение. Может, флаги? Ярко-алые с белым крестом, они тюльпанами пламенели на скупом солнце. Датские флаги. Их столько вокруг — пестрит в глазах. Ярко светятся красные черепичные крыши городка. Тишина. Ни орудия, ни пулеметы, ни автоматы — ничто не заговорило. Молчат, отвоевались вояки. Как и на судах каравана, поднимают руки, выбрасывают на всех реях белые флаги.

Петруня показывает на гору:

— Гляди, мичман, гляди!

Антон тоже удивился, заметив на возвышенности толпы безоружных военных. Сердце радостно заходило. Крикнул боцману ошалело, нисколько не сдерживая себя, совсем по-богораевски:

— Все, Петруня, отвоевались!.. В бога отца, сына и святого духа — аминь!.. Тут ей и могила!

21

Балтику можно уподобить стеклянной колбе песочных часов. Война было заполнила ее северо-восточную половину до самого края, до Ленинграда. После песочные часы перевернули. Все пошло в обратном направлении.

Балтика чиста. Война, нашедшая свое останнее убежище на Борнхольме, сложила оружие.

Катер «Д-3» оставлен на рейде, чтобы замкнуть выход в море. Остальные корабли подошли к стенке порта, где их уже ожидали местные власти. Толстый, круглолицый, с седоватым ежиком волос датчанин — мэр города Рённе — приветствовал приход русских, помахивал вскинутыми руками, прижимал их к груди. Уполномоченный военного коменданта острова, поджарый немец, был сдержанней. Холодно, неохотно откозыряв командиру дивизиона торпедных катеров, сообщил, что гарнизон, не считая целесообразным дальнейшее сопротивление, складывает оружие. Спросил, какие будут распоряжения. Командир дивизиона приказал вызвать на пирс коменданта острова, которого необходимо отправить в Кольберг и передать в руки командования. Личному составу катеров и десанта дано распоряжение осмотреть порт, город и остров, учесть трофеи и пленных. Действовать в согласии с датскими властями.

Оставив на катере Каро Азатьяна, Антон Баляба взял с собой Петруню и направился в сторону широких барж, густо стеснившихся в дальнем углу гавани.

Но по пути Петруня запротестовал:

— Сначала поглядим на город, хотя бы вполглаза, тогда уж!.. На кой тебе снились те баржи?

— Надо проверить, чем набиты.

— Успеем. Никуда не убегут.

Они поднялись на возвышенность, прошагали в сторону городка. Навстречу им по бетонной дороге двигалась беспорядочная толпа в полосато-серых арестантских одеждах. Обессиленные люди брели понуро, устало. Их изможденные лица, их руки были сизы и костисты, провалы глаз пугающе темны. Антона обдало холодом. Люди брели, поглядывая безучастно по сторонам. Их водянисто-незрячие глаза голодно поблескивали. Неимоверно сильно выпирали острые кадыки на тонких шеях, натягивая втугую бледную до желтого оттенка кожу. Они были обуты в опорки на деревянной подошве. Потому над дорогой стоял плотный глуховато-деревянный шум. Антон вглядывался в лагерников — все казались на одно лицо. На обочинах и тротуарах пестрая толпа датчан — веселый, возбужденный народ; а посредине дороги, по бетонному ее руслу — молчаливый, скорбный поток. Антону сделалось невмоготу. Не мог понять, почему они так немы, почему не радуются освобождению, почему так замкнуты и строги их лица? Неужели не понимают, что пришла воля? Эти люди чем-то напоминали ему Коноплю… А может, они запуганы фашистскими функционерами, ежечасно твердившими о мести, которая их ожидает на родине за плен?.. Вдруг почувствовал, как убывает в нем та ликующая теплота, которую испытывал при подходе к острову, та радость победы, которая только что заполняла его всего, делала мир славным и открытым. Холодом повеяло от толпы и, как ему показалось, трупным запахом.

Он увидел Лотохина и сразу узнал его, но почему-то не кинулся навстречу, не сказал того, что когда-то готовился сказать. Он всегда верил, что встреча должна произойти, что не погиб командир, что где-то он существует и их дороги еще скрестятся.