Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 49)

Ужинали на воле. Расположились прямо на причальной стенке. Поставили медно-красные бачки, уселись вокруг них кто как мог: кто поджав под себя ноги по-восточному, кто на кирпичах, кто на ящиках из-под боезапаса. Каждый наливал себе чумичкой в алюминиевую миску суп, сваренный из сушеной трески и сушеной картошки. На второе брал пшенную кашу, заправленную тушенкой. Пили чай с галетами и со сгущенным молоком — галеты и молоко положены катерникам как дополнительный паек.

Высоко в небе, в лучах уже севшего солнца, розовели малыми паучками самолеты. Чьи они — кто знает. Ниже самолетов, цепочкой, преследуя их, вспыхивали ватно-белые комочки разрывов. По самолетам стучали зенитки.

Когда засинели сумерки и от воды потянуло знобкой прохладой, раздалась команда:

— По катерам!..

Незадолго до того как сыграть боевую тревогу, Богорай собрал командиров кораблей, объяснил задачу:

— Наши истребители разведали: на рейде полуострова Хела идет погрузка войск на корабли. Там находятся четыре транспорта. — Богорай раскинул по столу карту. — Глядите сюда. Вот здесь стоят транспорты, так? А с этой стороны, прикрывая вход на рейд, два эсминца и три миноносца. Все замечено до точности. Береговых орудий нет. Берег не опасен. Думаю, ночью они на нас самолеты не кинут: мишени малые, быстрые. К тому же будем вертеться между ихними судами — будут опасаться ударить по своим. Вот основная наша опасность — катера охраны. Если обнаружат на подходе — операция, пиши, сорвана. Надо подойти незамеченными. Если обнаружат нас миноносцы до времени — тоже плохо: поставят огневой заслон. На подходе придется глушить моторы, ложиться в дрейф. Приближаться дрейфуя. Что, сложно? Легкой жизни нам никто не обещал. Легко только валенки на печи сушить. Все остальное — сложно. Следить за моими командами. Не вырываться вперед. Подходить осторожно. Понятно?

— Ясна задача, товарищ командир! — закивали офицеры и с ними мичман Баляба.

— Вопросы?

— Более выгодные цели: транспорты или миноносцы?

— Определим на месте. Хорошо бы, конечно, ударить в первую голову по боевым кораблям. Если настоящая дислокация сохранится к моменту нашего подхода, ясно, первыми будем атаковать миноносцы.

— Кто поставит дымзавесу?

— Подойти бы свободно, с открытым обзором. — Богорай обвел взглядом стоящих у стола, подмигнул кому-то, улыбаясь: — Рискнем, а?

— Почему бы и нет? Ночи пока темные.

— Добро!

Сквозь тусклую скорлупу неба пробились крупные звезды. Они синели в высоте, подчеркивая ночную темноту.

— Заводить моторы!

Мутное коромысло Млечного Пути лениво качнулось над катерами, поплыло в высоте, медленно разворачиваясь. Оно то ложилось по курсу северным концом, то отклонялось «право на борт». Богорай, часто оборачиваясь, поглядывал на растянувшийся цепью отряд. В наушниках шлемофонов звучал его резкий, понукающий голос:

— Держаться собранней. Не растягивать строй! — На траверзе Хелы подал команду: — Лево на борт!

Млечный Путь откачнулся вправо, круто развернувшись, лег поперек, медленно перевешиваясь то одним, то другим концом. Море выглядело смоляно-темным. Только по самым хребтинам пологой зыби тускло перекатывались мертвенно-тихие звездные блики. Заглушив моторы, катера дрейфовали в сторону темневших на рейде низкобортных немецких кораблей. Миноносцы и эсминцы стояли на якорях, огни на них были потушены. Корабли казались покинутыми, безжизненными. К ним так же покинуто и безжизненно приближались катера, напоминавшие подсадных уток, уносимых течением в нужную сторону.

Капитан третьего ранга Богорай, шумно скрипя хромовым регланом, влез на боевую рубку. Держась за мачту левой рукой, правой поднес к глазам тяжелый бинокль. Медленно поворачивая голову, охватил взором немецкие боевые корабли. Как и доносила разведка, их было пять. Транспортов не обнаружил. Видимо, стояли подальше, у стенок, под погрузкой и сливались в темноте со стенками и портовыми постройками.

— Выходить в атаку! — загудело в наушниках командиров. — Беру на себя крайнего слева!

Казавшиеся нереальными «утки» вдруг ожили, приподнялись над водой, понеслись, чертя глубокий след.

Сыгранная на немецких кораблях тревога была запоздалой. Катера Богорая уже разгуливали у самых бортов, расчетливо и точно выпуская торпеды по стоявшим на якорях железным махинам, лишенным хода и маневра.

Командир отряда, вытянувшись во весь рост на рубке, обнимая мачту одной рукой, в радостном возбуждении матерился несусветно, приговаривая:

— Бей и плакать не давай!.. Топи, в кровяную печенку… Не оставляй даже на развод!

Ближний разрыв снаряда обдал его водой, но Богорай только хохотнул в ответ. С него буквально как с гуся вода. Антон Баляба, придерживая штурвал одной рукой, дотянулся свободной до богораевского сапога, попытался стащить командира вниз. Но тот, отбрыкнувшись по-мальчишечьи, шумнул на Балябу весело:

— Не трожь!

На плаву оставались еще два вражеских эсминца. В бешеном беспорядке они били из орудий и пулеметов. На баках уже включили брашпили, лихорадочно выбирающие якорь-цепь. Вон уже лапа якоря показалась из воды, уже винты ударили за кормой, погнав дрожь по судну. Богорая обожгла мысль: «Неужели уйдет?» В это же время из темноты показались сторожевые катера. Плотной завесой огня они решили отсечь отряд Богорая от кораблей, оставшихся пока невредимыми. Но нет, видать, поздно спохватились адольфовы души. Богорай приказал двум своим кораблям идти наперерез охране, отвлечь ее, задержать. Сам же с ближним катером вышел в торпедную атаку.

Когда один за другим над рейдом вскочили высокие сочно-кровяные всполохи, когда прогрохотали над водой взрывы торпед, катера легли на обратный курс и — дай бог ноги! — почти не касаясь воды, понеслись в сторону открытого моря. Богорай по-прежнему стоял на рубке и, довольный, счастливый, шумел в микрофон:

— Молодцы, черти! Каждому по банке спирту и по двое суток увольнения на берег!.. А немец-то, немец не тот пошел… Это же надо так оплошать — хоть голыми руками бери. — Оглянулся вниз на старшину мотористов, прокричал: — Каро, что же ты уснул со своими «кочегарами»? Плетемся, как на арбе!

Каро понял жесты командира отряда, кинулся вниз к двигателям. И они уже не гудели надрывно, а звенели тонко, по-пчелиному, наращивая такие обороты, каких еще никогда не испытывали.

17

Обед на флоте — ровно в полдень. В этот час ухает комендантская пушка, бьют склянки: четыре двойных удара судового колокола.

Над палубами плавает смачный камбузный дух, учуяв который, слетаются крикливые чайки и суетливые воробьи. Далеко слышны бодрые наигрыши корабельных трубачей. Их трубы, будто словами, выговаривают приглашение: «Бери ложку, бери бак — выходи на полубак!» Обед — знаменитое время на флоте. Пускай война не война, заграница не заграница — ты должен жить своей жизнью, по своему расписанию. Палуба-то у тебя под ногами своя! Значит, и жить ты должен по-своему.

Когда бачковые подали на столы, Антон заметил в своей команде убыток.

— Бахмут!

— Есть!

— Где Азатьян?

— Только что был. Куда пропал — загадка.

— Разгадай, иначе — взыщу.

— Постараюсь, товарищ командир!..

Каро Азатьян явился только перед вечером. Бескозырку и воротник-гюйс потерял, фланелевка располосована на груди до пояса. Клеши заброжены до колен. Он вбежал на территорию порта, оттолкнув часового. Ругаясь по-своему, кричал что-то непонятное. Из его выкриков были ясны только три слова: «отец», «ребенок» и «фашисты». Загребисто размахивая руками, бегал из стороны в сторону, сильно клонясь вперед и едва не падая. Это был не Каро, а его чумное подобие. Наконец, разгорячив себя выкриками и пробежками, кинулся на катер, влез в пулеметное гнездо и с криком «Смерть фашистским шакалам!» секанул из пулемета по фелюгам, густо сбившимся в дальнем куту гавани. Почему он ударил по этим суденышкам, было непонятно. Вовсе мирные «скорлупины», возможно, и не немецкого происхождения, скорее польского. Но, видимо, глаз Каро, густо налитый хмелем, не нашел более подходящей цели. Каро строчил яростно, упиваясь, что-то выкрикивая, отрываясь от пулемета, потрясал над головой кулаками, вновь припадал к оружию.

Антон Баляба вместе с боцманом катера Петруней Бахмутом и двумя мотористами кинулся на стенку.

— Кончай аврал!.. Отставить стрельбу!.. — умолял он обезумевшего Азатьяна.

Каро, заметив бегущих по стенке, развернул пулемет.

— Врешь, шакалы! Моряк в плен не сдается! Правой торпедой по противнику — пли!

До спускового устройства торпедного аппарата Каро не дотянулся и потому продолжал поливать огнем стенку. Положив бойцов на землю, Баляба подал знак подползать к катеру по-пластунски. Укрывшись за массивными чугунными кнехтами, он выжидал удобную минуту, чтобы можно было кинуться к катеру.

Потеряв интерес к людям, залегшим на стенке, Каро снова перенес огонь на злополучные фелюги. Он так ими увлекся, что и не заметил изготовившегося к броску командира катера. Баляба прыгнул на палубу, подскочил сзади, ударил Каро кулаками-кувалдами по изгибам локтей. Руки Азатьяна рыскнули вниз, сам он качнулся лицом к пулемету, но был вовремя подхвачен жесткой рукой Балябы.

Азатьяна вынули из пулеметного гнезда, заломили руки за спину, понесли буйствующего в помещение команды, туго спеленали там, точно младенца, простынями, уложили на койку, привязав так, чтобы лежал не ворохнувшись. Каро еще долго хрипел и плакал от злости.