Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 47)

Задыхаясь, Антон прочитывал странную длиннопись, лихорадочно откладывая листок за листком, пока не наткнулся на ударившие холодом строчки: «А проживают они в настоящее время все вкупе, в доме их тестя, Тарана Якова Калистратовича». В последних строках сообщалось, что он, Сухоручко П. К., голова сельрады, собственноручно передал адрес Антона его родным и что в скором будущем ответ будет отписан и отправлен по указанному номеру полевой почты. «С боевым и трудовым приветом, — так заканчивалось письмо, — Сухоручко Пилип Кондратович». И число.

Антон подумал о том, что лучше бы письма не получать. Он привык ждать, надеяться. Ему рисовалось все по-другому. Он знал, что село в оккупации, но почему-то верил, что все обойдется благополучно, никакой беды с ними не случится. И вдруг: «А проживают они в доме тестя…» Почему? Зачем оставили свою хату, свой двор? Здесь и шлях рядом, и курган, и каменная баба. Здесь ходят подводы на ферму, бегают машины на Петровку. Здесь все гудит и движется: и паровая мельница рядом, и тока за валом, и ветряки на выгоне. Здесь все свое, привычное. Зачем ушли со своей улицы?.. Может, с ними что-то произошло, потому-то и снились так часто? Что же ты, голова сельрады, не пишешь, что не убиваешь одним махом?!

Он попросил у штабных девушек бумаги, нагнулся у подоконника, начал лихорадочно чиркать по листу карандашом. Одни вопросы, только вопросы — ничто больше на ум не приходило. Он свернул письмо треугольником, заправил края внутрь поглубже, сдавил треугольник в ладонях, прессуя его до побеления пальцев, и опустил письмо в фанерный ящичек, висящий на стене в коридоре.

14

На стенку мола поданы железнодорожные платформы. На них загодя оборудованы кильблоки, закрепленные, что называется, по-походному. Портовый кран на коротковатых ножках повернул свою длинную шею в сторону катеров, стоящих вдоль каменной стенки мола, проворковал моторами, пощелкал контактами, поскрипел тормозами и замер. Длинный его клюв со спущенным тросом нацелился на головной катер — катер Антона Балябы. Антон сам обошел палубу с носа до кормы, проверил крепления, надежность строп, их застропку. Сойдя на стенку, он поднял правую руку над головой, начал проворачивать кистью в воздухе, показывая этим, что нужен медленный, осторожный проворот электромоторов.

— Вира помалу! — попросил, задирая голову вверх, в сторону кабины крановщика. — Пошел, пошел! — провертывал кистью руки. — Еще чуток, еще малость! — Заметив, что катер, который оторвался от воды и уже находится на весу, начало слегка раскачивать, Антон шумнул экипажу: — Салаги, поддерживай, не то стукнется! — Выхватил у матроса-моториста опорный крюк, поймал им тонкий носовой кнехт, уперся, удерживая судно от раскачки. Когда катер уже был поднят на высоту платформы, обнажив свою ярко-алую, крашенную суриком подводную часть, Баляба показал крановщику, что надо отдать в сторону, чуть отнести катер, завесив его поточнее над кильблоками. Кран замурлыкал, защелкал переключателями, отъехал назад, стал разворачивать стрелу в сторону состава.

Матросы, не дождавшись команды, кинулись на платформу, держа в руках тросы-оттяжки, начали выбирать их на себя, заводя катер точно на подушки кильблоков.

— Трави помалу! — Антон показал большим пальцем вниз. — Стоп, стоп!.. Хлопцы, сдайте корму назад. Во-во!.. Трави до места!

Катер благополучно опустился на заранее приготовленное удобное ложе. Ему не привыкать к такому: почти каждую зиму почивает на кильблоках. Правда, сегодня его подняли не для отдыха и не для ремонта. Ему предстоит вместе с другими кораблишками мчаться по рельсовой дороге далеко на юг, до самого Мемеля, куда уже вышли наши войска, замкнув на Курляндском полуострове крупную группировку гитлеровских войск. В Восточной Пруссии дела тоже пошли на лад. Войска Черняховского в Кенигсберг стучатся. Получилось так, что Рига уже в наших руках; Мемель, или по-литовски Клайпеда, тоже наш. А вот расположенные между ними Либава и Виндава у немцев в плену находятся. Через эти порты-ворота собираются адольфовы вояки пробиваться в фатерланд. Другого выхода не видать. Надо замкнуть им выход. Катера «Д-3» отошли на южную оконечность острова Эзель. Попробуют доставать караваны оттуда. Катера Богорая вместе с другими отрядами выйдут наперехват с юга, из Мемеля. Над морем барражируют флотские самолеты, разведчики и истребители. Они будут наводить лодки на обнаруженные цели. Самолеты-торпедоносцы тоже наготове. Так что житуха у немцев пойдет веселая! Мы ведь теперь поменялись с ними ролями.

Платформы с катерами шли вперед. За ними тащились два вагона — товарняк и пассажирский, — в которых размещался личный состав. Товарняк темно-охровой окраски, с широкими отодвижными дверями, с маленькими продольными окошками под самой крышей, с двухэтажными дощатыми нарами внутри. На нарах — ни соломы, ни сена. Этого добра матросы раздобыть не смогли. Зато матрацами запаслись богато. В Пярнуском порту, в одном из разбитых пакгаузов, обнаружили их целые залежи. Здесь разные: и пробковые, флотские, и ватные, солдатские, и даже дорогие волосяные. Завалили все нары матрацами, поделились ими и с офицерами. У командного состава свой вагон, пассажирский. Цветом он темно-серый, вроде немецкой офицерской шинели. В вагоне лежачих полок нет, одни сидячие места. Стекла в окнах сплошь выбиты. Вместо них — куски жести, доски.

Тащил состав маломощный паровозишко-пыхтелка. На полустанках все стоял, все отдыхал, никак отдышаться не мог. Трогаясь, издавал гугнявый свист, вроде бы он и не паровоз, а какая-нибудь поганая паровая лебедка. Но двигается — и то слава богу! Только почему его понесло не ближними путями, а окольными — вон куда махнул: через Тарту, Псков, Даугавпилс. Почему не пошел через Ригу? Может, самолетов испугался? Но немецким самолетам сейчас не до паровозика. А может, там пути разрушены или по ним нашу пехоту срочно подбрасывают, чтобы давить окруженных? В общем, как бы там ни было, а дорога получилась дальней, и потому пришлось по всей форме выставлять у катеров часовых, организовывать дежурную службу, выделять дневальных.

Докрасна накалялись железные печки-времянки с длинными коленчатыми трубами. В них день и ночь пламенел сланец, терпковато попахивало дымком.

Антон Баляба устроился рядом с Богораем, положив на сиденье и спинку жесткий пробковый матрац, который ему выделил Петруня Бахмут. Под Богораем тоже матрац, раздобытый Петруней. Положив ноги в высоких сапогах на скамьи противоположного сиденья, они, полулежа, вели разговор или молчали, отдыхая, набираясь сил. У Антона из головы не выходил Конопля. Стоит перед глазами с наискось рассеченным лицом, глядит тяжело, точно укоряя Антона в чем-то. А за что? Откуда такой осуждающий взгляд? Антон никак не мог избавиться от этого взгляда. И тут же — мысли о доме: что там, как там? Почему Сухоручко упомянул только о Пане и об отце, ничего не сказал о матери?.. А сын, его маленький сын?.. В груди жгло, теснило, причиняя неимоверную боль. Антон тер ладонью грудь, разминал горло с холодным, неподвижным, застывшим кадыком… Мысли снова возвращались к Конопле. «Как его изуродовало!..» Антон, казалось, ко всему привык за войну. Видел тонущие корабли, рассыпающиеся прахом дома, взлетающие на воздух платформы. Знал, как огонь или вода пожирают все живое. Слышал стоны о помощи, видел гибель людей, плакал от своего бессилия помочь им. Но Конопля!.. Война не убила его, не утопила, не спалила. Она поступила с ним куда суровей: оставив его в этом мире, искалечила внутренне, заставила казниться самому и казнить других холодом неверия и равнодушия. Такой калека страшнее всяких калек. Тут же вставал перед глазами Лотохин. Где он, что с ним? Жалел Антон: почему не спросил о нем у Конопли, может быть, тот что слышал?

Антон перевел взгляд на Богорая. Перед ним был самый близкий человек: и друг, и брат, и отец, если на то пошло. Баляба ловил себя на чувстве боязни за Богорая, когда вокруг свистели пули и осколки. В последних боях начал командир терять голову, лез в самое пекло. Но это бы еще полбеды, если бы не лихачество. В самый разгар операции, когда от разрывов снарядов тесно вокруг, в самый разгар, когда и катера, и большие корабли немцев бьют в упор, он, Богорай, взял моду становиться во весь рост на боевой рубке и, держась левой рукой за мачту, наблюдать бой, командуя катерами. Еще и рукой помахивал. То направление укажет соседнему катеру, то кулаком кому покажет, а то часто и дулю скрутит в сторону немецкого сторожевика. Не одобрял этого Антон. Считал, вся эта лихость от нервов идет, а не от смелости. Видно, начали сдавать нервишки у Богорая. Сказать бы ему: брось, мол, друг, не ломай петрушку.

И Антон сказал:

— Командир, мне не нравится, что вы ногами на боевую рубку влазите.

— Что, жалеешь, обдеру краску?

— Нет, вас жалею.

— Чудак! Я же тебе говорю: мне так удобнее, я вижу всю картину. А из-за козырька рубки ни черта не видно. — Сбил фуражку на затылок, оживился. — И вообще, если хочешь знать, командир отряда не должен быть на катере.

Антон удивился:

— Где же ему быть?

— Над катерами!

— Как так?

— Ему необходимо зависать над полем боя на геликоптере, чтобы все видеть и вовремя вмешиваться в ход событий. Тогда будет толк. Тогда я могу отвечать и за катера, и за их действия. А сейчас я слеп. Потому катера иногда и действуют несогласованно.