Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 46)
— Кто такие?
— Лесовики, милай.
— Лешия мы, батя, лешия.
— Откуда?
— Все оттуда же, из бору.
— Разговорчивые! — заметил Петруня, смеясь.
— Дык отвыкли от людского хрипу, одичали, — шутили бородатые.
Лицо одного человека Антону показалось знакомым. Скорее не лицо, а весь он был знаком. Приземистый, сухощавый, темноскулый. Когда Антон подавал ему руку, он как-то знакомо от нее отмахнулся. Схватившись за малые кнехты, подпрыгнул, подтянулся с силой, упершись одной ногой в окантовку иллюминатора, другую закинул за борт. «Моряк, — подумалось Антону. — Иной так не сможет». Когда незнакомец уселся на палубу, опершись спиной о рубку, Баляба приблизился к нему, заглянул в лицо и отшатнулся. Нет, это был совсем не знакомый ему человек. Лицо незнакомца было сильно изуродовано. Косой глубокий рубец начинался над правой бровью. Он рассекал ее пополам таким образом, что конец брови падал значительно ниже той части, от которой он был отсечен. Дальше шрам ложился проломом на середину носа, сбегая вниз по левой щеке до кончика уса. Правый глаз, через который перекинут шрам, зиял темным, незрячим провалом. Баляба поежился от холода, отступил в сторону.
— Что приглядываешься? Земляка потерял?
— Потерял… — разочарованно протянул Антон. И вдруг поймал себя на мысли, что голос этот он где-то слышал. Чтобы продлить разговор и тем самым убедиться в своей догадке, он добавил с надеждой: — Кореш был на эскадренном, душа хлопец. Потонул южнее Эзеля.
— Жаль твоего кореша!.. Отпел ты его? — спросил, сверкнув левым уцелевшим глазом.
— Отпел… — признался Антон.
— Туда ему и дорога! — с ожесточением махнул рукой изуродованный. — Стольких эта война отпела, что и жалеть перестали.
Антон потрогал шею у подбородка — там, казалось, застрял жесткий комок. Он не давал дышать, не давал говорить. Глаза обожгло горячим, нахлынувшим вдруг туманом. Антон узнал, кто перед ним, не мог не узнать.
— Мичман! — прохрипел он. — Конопля!.. Неужели не помнишь? — Он кинулся к человеку, схватил его за отвороты фуфайки, поднял, притянул к себе, уткнулся лицом в его расхристанную, пахнущую застарелым потом грудь. — Ко-но-пля-а-а!.. — выдохнул охрипшим, прерывистым голосом.
Конопля отстранил Антона, долго лепил цигарку, и только успокоясь немного, и вспомнив, что курить не дозволено, дабы не нарушать светомаскировку, сказал равнодушно:
— Я тебя признал сразу, как только ты руку мне подал.
— Почему не назвался? — чуть ли не вскрикнул снова приблизившийся к нему Антон.
— А вроде и ни к чему!
— Как это?
— А так. Невелика для тебя будет потеря.
— Мичман, что ты балакаешь?
— А и не мичман я. — Помолчав, определил: — Тать. Без роду и племени. Без чинов и званий.
— Да мы тебя возьмем на катера. Хочешь, свой уступлю? Становись у штурвала!
— Отстоял свое. Спишут под чистую. На мне живого места нет. Я три раза бегал из лагеря. — Он поднял левую руку — беспалую культяпку, расправил ею усы. — Живого тела не осталось.
Богорай прервал их беседу:
— Пора, пора! Засиделись тут…
Антон спохватился:
— Придем до места, поговорим!
— О чем беседовать-то: все переговорено.
— Я тебя так не отпущу!
— Невелика выгода…
Когда к полудню пришли в бухту, Конопля — седой, неимоверно старый лицом, с глубоким синим шрамом, легшим наискось, словно перечеркивая всего человека, — сошел первым с катера, не попрощавшись, не оглянувшись, удалился по пирсу в ту сторону, где стояла группа военных, прибывшая встречать диверсионный отряд. Антон глядел ему вслед — горбящемуся, удаляющемуся неверной походкой, — недоумевал: «За что так со мной, за что?.. — Спохватившись, подумал: — Может, он о Лотохине что знает, а я и не спросил…»
13
— Война покатилась под гору, — любит говорить Богорай. — Жми, ребята, не упусти ее из виду!
Баляба думает несколько иначе. Если только слушать Сводки Совинформбюро, или глядеть на просторное полотно карты — тогда, конечно, покатилась. Теснимая красными флажками, она убывала, таяла, сходила, словно снег с полей, пригреваемых солнцем. А если не на карте, если в море с ней видишься, если берешь ее десантом, высаживаемым на острова, — ух, как она тяжела и неподатлива. Здесь она не под горку катится, а обрушивается на тебя с высоты лавиной, грозя раздавить, похоронить под жестким камнепадом.
Антон помнит тот день, когда выбрасывали армейцев на острова Тютерской гряды. Помнит, как шли напролом сквозь огонь береговых установок и легких миноносцев. Помнит армаду шюцкоровских катеров, которые буквально прошивали пулеметами весь залив. Помнит, как беззвучно присел у штурвала командир катера, как Богорай, перехватив штурвал, кивнул Антону на командира. Антон, уловив приказание, поднял под мышки обмякшего, вдвое отяжелевшего лейтенанта, спустился с ним вниз, хотел было перевязать, но, поняв, что это уже ни к чему, сорвал шлем с головы, закрыл им лицо…
Вспоминая теперь о гибели командира катера, подумал, что война есть война на любом ее отрезке. Она калечит, убивает, нагоняет ужас и тогда, когда катится на тебя, и когда отступает. Ему порой даже казалось, что когда на острове лежал за валуном, подстерегая немецких десантников, то было легче, нежели теперь, когда идут в открытую на острова, под огонь их батарей, под огонь пулеметных, зарывшихся в камни точек. Он помнит, как ворвались катера в Палдисскую бухту, как уничтожали бетонированную огневую точку, поставленную прямо на стенке военной гавани. Чем ее взять — не могли никак решить. Пошли на крайнюю меру: выпустили по ней торпеду. Торпеда, ударившись в стенку, рванула с неимоверной силой, подняв камни, завалила ими амбразуру. Заодно разметала вояк, стрелявших из зенитного орудия по катерам прямой наводкой. Все это так, опрокинули, сломили сопротивление врага, но до взрыва торпеды многие катерники поплатились кровью, некоторые — жизнью. Катер из отряда Богорая, шедший рядом с головным, с балябинским взлетел на воздух. Взрывом его разметало в куски. Ни один из экипажа не остался в живых. А война ведь катилась под горку, шла на убыль… Или вот Степин с балябинского катера. Низкорослый, длиннолицый парень со шкиперской бородкой. Всегда был внизу, в моторном отсеке. Он не видел боя, не слышал его за ревом своих ураганно шумящих моторов. Не видел тумана и синевы, не ощущал ветра и ледяной крупы, косо секущей по скулам. Когда выходили с десантом на остров Даго, вернее, уже приближались к каменной косе, куда намечено было выбросить морских пехотинцев, Степина обожгло осколками: в шею, в плечо, в бок. Снаряд разорвался у борта, не причинив моторам никакого вреда: моторы были прикрыты спальными матрацами; а Степина свалило наповал. Когда второй моторист доложил о его гибели и о том, что в пробоину хлещет вода, Антон послал вниз Каро Азатьяна. Каро, не раздумывая, снял с мотора пробковый матрац, затулил им пробоину, прижал матрац к пробитому борту, упершись ногами в основание двигателя, и так простоял до конца боя. А Баляба, чтобы облегчить напор воды в моторный отсек, гнал катер самым полным, задирая повыше нос судна.
Антону временами казалось, что когда война «пошла под гору», воевать стало еще труднее. Может быть, на душе полегчало, может быть, радость скорой перемоги поднимала, несла, толкала вперед на немыслимый огонь, но огонь не убавился, а стал еще злее, еще жестче. И умирали матросы так же тяжело, и гибло их ох как немало.
Где же предел всему этому? Где же ей, проклятой, конец?..
После высадки десанта на острова Даго и Эзель, после захвата всего Моонзундского архипелага с его крупными и малыми островами катера Богорая вместе с другими отрядами малых, так называемых реданных катеров отошли к эстонскому порту Пярну — нашей базе, которая расположена на побережье Рижского залива.
В Пярну и настигло Антона Балябу письмо из дому. Когда он привел свой экипаж в казарму, на расквартировку, его окликнули, позвали в штаб. Там и вручили письмо. Писал Пилип Кондратович, теперь уже не секретарь, а голова сельрады. Он многословно, пространно и витиевато объяснял, что Евграф Мостовой, вернувшись с фронта, занемог окончательно и что он, Сухоручко, поначалу только исполнял обязанности Мостового, затем сессией депутатов Совета избран в полноправные председатели. Он также подробно сообщил, что супруга Антона Балябы, с коей он, Баляба, состоит в браке по закону, чему свидетелем является сам Сухоручко Пилип Кондратович и что подтверждается записями в сохранившейся книге «актов гражданского состояния» и скреплено соответствующими подписями и должной печатью, — что супруга его законная возвратилась из эвакуации, точнее, из оккупации, в которой она пребывала под Ростовом-городом, в свое родное село, тоже пребывавшее в то время под гнетом немецких захватчиков. И что она возвернулась не одна, а с дитем, то есть законным сыном, коего и нарекли позже Юрием и коего зарегистрировали в сельском Совете после полного и окончательного вызволения слободы частями Советской Армии-освободительницы. Сообщалось также, что отец Антона Охрим Тарасович Баляба — бригадир тракторной бригады Ольгинской МТС, которая располагается по-прежнему в немецкой колонии Ольгино, — благополучно прибыл из далекого отступления и снова трудится на трудовом фронте, чем помогает нашим частям успешно вести наступление против ненавистного врага.