Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 34)
— Не дуже…
Вот где он покривил душою. Отсюда, от тоски по родным местам, должно, и накатила на него мутная хвороба. Тоскует он по степи, видит ее, чувствует…
…Белесая хмарь омертвляет все вокруг знойным дурманом. Над степными балками повисает синевато-едкий дымок. Горизонт причудливо изламывается текучим дрожащим маревом. Все живое сникло, опустило голову, задыхается. Густые, выбеленные ярым солнцем хлеба склонили колосья. Молодые лесопосадки потемнели, свернули лист в трубку и потому выглядят голо, как после пожара. Только маслинка дымно голубеет, кустясь у подножья леска. Густые ее заросли похожи на упавшее на землю сизое облако. А то еще, бывает, зоревой туман вот так же похоже задерживается у леска, словно зацепившись за сучья вялыми клубами, никак от них не может оторваться. Покой и удушливое безветрие приглушают натужный грохот трактора «ХТЗ» и надрывный стон комбайна «коммунар». В глухой степи эти машины кажутся огромными чудовищами, явившимися из далеко ушедшего времени. Медленно ползут они по желто-блеклому полю, жадно пасутся, оставляя после себя голую, до пыли сухую землю с коротко стриженной щеточкой стерни. Дымное облако встает над машинами отвесно. От душного угара, от белого осотного пуха свербит в носу, режет в глазах.
Антону сдается, будто вся степь окутана бензиновым прозрачным чадом и нет от него никакого спасения. Охрим Тарасович Баляба, в потемневшей от пота синей рубахе, склоняется над рулем трактора. Вот он сбивает на затылок широкополый соломенный брыль, выключает скорость. Повернувшись на пружинистом сиденье всем корпусом назад, скрещивает руки над головой: все, мол, требую перекура!
Похожий на летчика, в темных пилотских очках с клеенчатыми тесемками, Антон торопливо спускается с мостика по трапу, подходит к трактору-тягачу. Сбив очки на лоб, темнея огромными глазищами, спрашивает отца:
— Чего бастуешь?
— Все, нехай ему грец! Душа запалилась. Внутри печет, будто угольев раскаленных наглотался. Пойду лягу под бричкой, может, трохи отпустит.
Антон, размазывая по лицу полосы пота и пыли, не соглашается:
— Что удумал! Надо ж хоть гон докончить.
— По холодку наверстаем!
Не глядя на Антона, отец удаляется в сторону лесополосы, где стоит бричка. Выбив чоп из бочонка, наклоняет бочонок правой рукой, левой подставляет ведерко. Нацедив воды, приподнимает ведро повыше, запрокидывает голову, пьет жадно. Вода течет по усам, обливая обнаженную грудь, темня рубашку на животе.
Антон следует за отцом.
— Не буду я в темноте в жмурки играть! Давай зараз робить, по солнцу!
— Чего ты прицепился, репей?! — ухмыляется отец.
Ему по душе Антоново нетерпение. «Жадный до работы — весь в меня, — удовлетворенно думает Охрим Баляба. — С таким не разленишься. Оно не грех бы и прилечь на часок, да что же его выводить из себя — он и так кипит, что вода в радиаторе».
— Охолонь трошки!
Антон принимает ведерко из рук отца, пьет, обливаясь. Чвыркнув водой сквозь зубы, вытирая рот подолом клетчатой рубахи, заметил о воде:
— Як из вонючего болота! Мабуть, возчик в ставке брал?
Еще и до края гона не дошли, как полетела крестовина. Затарахтело в барабане, затрясло «коммунар», словно в лихоманке. Антон отключил передачи барабана и косогона, остановил мотовило. Снова оказался на земле.
— Поскачу зараз до МТС. Я с ними поговорю, крестовина им в глотку! — бледнея широкими скулами, грозился он кому-то, видимо, ремонтникам.
— Ты не то… не больно кипи. Це бывает!
Сын отмахнулся от отцовских наставлений. Отдал шплинт и гайку, снял с оси крестовину, поднял отлетевший от нее охрупок, пошел к бричке, завернул поломку в кусок мешковины. Сняв путы с ног буланого, с подпрыжкой лег животом ему на спину, рванул с места в карьер.
— Вот колярный! — вслух удивился Охрим Тарасович. — Куда его нечистая понесла?! Можно ж было послать Васю Совыню — опух ведь, бедняга, валяясь в вагончике. — Махнул рукой. — Ну, лети, лети, хай тебе грец!
Антон несся по селу галопом. Только куры с клекотом разлетались по загатам-огорожам, только воробьи, купающиеся в пыли широкой улицы, серыми пульками улетали из-под самых ног буланого. Да тетки сторонились на обочину. Держась за ствол дерева, покрещивались:
— Свят, свят! Чи на пожар?
Ворвался в кабинет директора МТС, всполошил сидящих там посетителей.
— Потап Ликсандрыч! — гаркнул с ходу. — Шо це за свинячье дело? — кинул на стол сломанную крестовину.
Кузьменко медленно поднялся, упираясь ладонями о край стола, посмотрел исподлобья.
— Я что, сам их варю?!
— Сколько же можно из-за них терпеть? Летят и летят, хай им черт!
— Писали на завод. Просили, ругались. А бачь, все по-старому.
— Дай мне их с запасом!
— Где ж я тебе, буйна голова, возьму, нарожаю, чи що? Нема, хоть запали!
— Куда же мне скакать?
— Ступай в мастерскую, нехай варят. Больше некуда.
На обратном пути трусил рысцой. Когда, отпустив коня, подошел к бричке, Охрим Тарасович, лежащий в тени, сдвинул с лица брыль, поглядел снизу вверх прищуренным глазом.
— Ну что, разгромил их, как Буденный Махна?
Антон протянул отцу сизую крестовину, пахнущую прогорклым пригаром автогена. Охрим Тарасович, сидя под бричкой, вертел крестовину в руках, рассматривал придирчиво.
— Надолго ли станет? — спросил. И, не дождавшись ответа, поднялся на ноги, пошел к трактору. — Руки бы у них поотсыхали! — ворчал старший Баляба. — Це ж не пирожок лепить, а металл варить. Тут голова нужна. Вот окаянные души, абы с рук сбыть!
Солнце ярилось до самого захода. Но и после не стало легче. Казалось, спрятавшись за горизонт, оно снизу подогревало землю, и земля становилась все раскаленней: плюнь на нее — зашкворчит.
— Вот лиха година! — сокрушался Охрим Тарасович. — Стоишь як на жаровне, даже пятки припекает.
Темнота навалилась разом. Когда, заглушив моторы, отошли подальше от пышущего железа, заметили вдруг невиданной густоты и ясности звезды, услышали плотное, до звона в ушах стрекотание ночных кузнечиков…
3
Антон часто задумывается: с кем из односельчан, хорошо знакомых ему людей, можно сравнить командира Вячеслава Семеновича Лотохина? Может, с Потапом Кузьменкой?.. В Лотохине сидит что-то городское, высокое, недоступное для многих жителей села. Что? Может, знания? Нет, не только знания. А все, все. Взгляд, жест, улыбка. Где обычно из кожи вылазят, горлом берут, там Лотохин только кинет слово, пройдет стремительно — и ты сражен наповал. Главное, вгорячах никогда тебя не накажет. Расспросит, отпустит — только тогда, подумав как следует, объявит наказание. К другим Лотохин не придирается, а на себя — ух как сердит! Всегда выглажен, пуговицы золотом полыхают. На обуви ни пылинки — зеркалит обувь. Пройдется перед строем, и таким ты покажешься себе тюхой-матюхой, что хоть за борт прыгай. Единственное, что позволяет себе не по уставу — туфли вместо флотских ботинок, черные туфли-мокасины. Во всем остальном — педант. С кем же его сравнить?.. Не знал, не находил. Но чувствовал, что на флоте нет дороже для него человека. Он, Лотохин, и вот еще мичман Конопля…
Увлекся Лотохин торпедоносцем. Да, пожалуй, не только он, и сигнальщики увлеклись, зенитчики тоже потеряли из-за него голову. А в это время с темнеющей стороны неба, с восточной, снова насели «юнкерсы». И завертелось.
Эскадренный миноносец менял курс и скорость, круто перекладывал руля, боролся всеми своими машинами и гребными винтами, отбивался всеми орудиями. Удачно маневрируя, он уклонился от многих бомб, пропустил мимо борта несколько торпед. И все-таки его выследили, подстерегли, ударили тогда, когда уже, казалось, и не следовало ожидать удара. Раздергали его волю, утомили-притупили внимание и ударили. То ли недобитая подводная лодка, отлежавшаяся на грунте, подвсплыла, то ли подоспевшая к месту новая субмарина вступила в дело — неизвестно. Три торпедных следа было замечено по левому борту. Поздно замечено. Эсминец буквально лег на правый борт, взбив бурун-гору за кормой, силясь уйти от попаданий. Первая торпеда прошла у кормы, мимо самых винтов, не причинив никакого вреда. Две другие ударили почти одновременно…
После взрыва, после того, как корабль уже разломился пополам, после того, как носовая его половина ушла под воду, самолеты еще долго кружились над тем, что осталось на плаву. Но бомбы, сброшенные впопыхах, взрывались то ближе, то дальше цели, самое цель не накрывая. Когда иссяк их запас, некоторые самолеты заходили на бреющем, строчили из пулеметов, били из пушек. Но отсеки плавающей части корабля были еще загодя надежно задраены, взрывы торпед не потревожили переборок, не продырявили борта. Потому она, кормовая часть, живуче удерживалась на плаву, так и уйдя в ночь не расстрелянной.
Антон не помнил, как оказался в воде. Стоя на своем месте, у торпедного аппарата, он следил за немецким самолетом. Видел, как первая цветная строчка трассирующих пуль, выпущенная из крупнокалиберного зенитного пулемета, взяла значительно выше. Видел, как вырастали вокруг торпедоносца мячики взрывов. Дальше ничего не помнил. Уже когда вода, забравшись под капковый бушлат, напитала робу и тельняшку, нахолодила тело, он очнулся. Над поблескивающей в свете вечерней зари поверхностью моря легла неправдоподобная мертвая тишина. Он с тоской подумал о том, что контужен, лишился слуха. Капковый бушлат удерживал его на поверхности. «Где же корабль? Осталось ли что-либо от него? Есть ли кто живой?» Он с усилием осмотрелся вокруг. Вдали увидел корму на плаву. Она показалась ему фантастическим чудовищем. Заметил в невысокой зыби — то там, то там — головы плавающих, похожие на стеклянные буи сетевых ограждений. И вдруг, как прозрение, у него появился слух. Он ясно различал высокий густой рокот моторов торпедных катеров. Они подходили к месту гибели эсминца с противоположной от Антона стороны. Антон пожалел, что так далеко отброшен взрывом. Катера непременно подойдут к плавающей корме, начнут подбирать людей. Заметят ли его? Антона заколотило, словно в лихорадке: могут пройти мимо, не увидеть. На что тогда надеяться? Капковый бушлат — временное спасение. Часа два продержит, а там как знаешь. Покричать, подать голос? Но голос пропал. Какое-то мычание, стон вместо голоса. Что же это? Словно во сне: хочешь крикнуть, позвать на помощь, но не можешь. Тяжело заплюхал руками по воде, стараясь плыть в сторону, откуда слышались катера. Вот уже некоторые приглушили моторы. Наверное, подбирают народ. Нет, не успеть ему, подумал в отчаянии, не дотянуть. И еще заметил Антон, что смотрит он только одним глазом, правым. Левый тяжело привален чем-то сверху. Дотянулся онемевшими пальцами левой руки к брови, потрогал — бровь сильно вздута, мягка, водяниста. Выше брови, на лбу, рассеченное место. Саднит… В отчаянии еще пуще замахал руками, стараясь доплыть до кормы своего эсминца. И вот на пути неожиданно поднялась поперечным бугром преграда. Вначале не разобрался, что это. Приглядевшись, различил перед собой перевернутую вверх килем шлюпку-шестерку. И около нее несколько человек. Они держались молча, не шевелясь, словно мертвецы, прихваченные к шлюпке невидимыми тросами. Антон хотел обогнуть шлюпку, лег на бок, взял правее. Но невидимая рука поймала его за полу бушлата, с силой притянула к шлюпке.