Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 32)
И снова едва не с головой уходит в мешок.
В вагоне пустовато: время выпало глухое, кому надо на работу, те давно уехали, а рейсовый пароход из Кронштадта еще не пришел, не успел подкинуть пассажиров на электричку. Стук колес в малолюдном вагоне раздается гулче обычного.
Сильно окающий Тимофей Бестужев достал из кармана бушлата новую колоду карт, разорвав запечатку, предложил:
— Робя, перекинемся маненько!
— До первого патруля! — улыбнулся Бултышкин. — Загремишь на «губу», как миленький.
— Хохол, и ты тово? — Бестужев поглядел на смурное лицо Антона, притемненное тяжелыми бровями, показал колоду карт.
— Тово! — передразнил его Антон, глядя в окно на мелькавшие столбы, еле, дачи, проплешины вспаханных участков земли.
Видя Антонову нахохленность, Тимка, желая чем-то его развеселить, предложил:
— Одеколону потянешь? — полез в правый карман бушлата, зажал в руке пузырек. — Не боись, не «цветочный», водочка, обыкновенная, о сорока процентах крепости. Во, погляди, держу на случай.
— Заховай, Тимоха, не зручно, прибудешь на «коробку», а от тебя сивухой пахнет. — Антон впервые назвал корабль «коробкой», значит, признал в себе моряка. Раньше считал неудобным так говорить, вроде бы не имел на это права, а сейчас другое дело, сейчас есть у него своя «коробка» и хочет он явиться на нее с чистой головой.
— На «коробку»? — переспросил удивленно Бестужев, вскинув подбритый шнурок бровей.
— Куда же? — повернулся к нему Антон.
— Салажонок! Кто же так сразу является на «коробку»?
— Куда же?..
— На Васильевские острова! Пару суточек побо́тать, понял? Потом уж… Ну, заявил, мореход: на «коробку»!
Алышев, разыскав-таки «Беломор», светясь побагровевшим, словно после бани, лицом, весело кинул в сторону Бестужева:
— У него там «шмара» на деревянной барже службу несет!
— Какой барже! — возразил Бестужев. — Телефонистка, понял?
— Звони-звони! А то я не видел, как ты в Рамбове к ней прибёгивал. В канале баржа стояла. Счас ее отволокли в Питер, на Малой Невке ошвартовали!
— Голова! Вот го-ло-ва! — возмутился Бестужев. Выбритые места на его надбровных дугах густо зарозовелись. — Говорю те, бабенка с образованием!
— Здоров травить, Рюмкин! — вставил свое слово Леша Бултышкин, назвав Тимофея странно и, казалось со стороны, совсем неподходяще — «Рюмкин».
Но дело в том, что Тимофея Бестужева в группе баталеров все так и называли. И вот почему. В первое же увольнение в Ораниенбаум была выявлена слабость Бестужева к выпивке. Командир группы поставил его перед строем, распек, что называется, добела, объявил две недели «без берега», чтобы знал, как «заглядывать в рюмку». Какой-то острослов тут же нарек Тимофея Бестужевым-Рюмкиным.
От Балтийского вокзала с пересадкой доехали на трамвае до площади Труда. Антон оживился. Поставив киссу на землю, тряхнул гребнем чуба.
— Ну, хлопцы, до побачения! Увидимся, в общем. — Подал руку Тимке Бестужеву. — Привет телефонистке!
— Кокой хороший! — протянул Бестужев с неопределенной интонацией. Они стояли лицом к лицу, одного роста, в одинаковой форме, только Тимофей поуже в плечах. Он сунул в Антонову разлапистую ладонь свою, узкую, простился:
— Бывай, мореход!
Антон коротко пожал твердую руку Леши Бултышкина и рыхловатую Алышева Витьки. Закинув киссу за плечи, придерживая ее левой рукой, пошел через трамвайные пути в сторону Ленинградского военного порта.
Пройдя несколько проходных, долго блукал по территории судостроительного завода, наконец нашел свой корабль. Это действительно была пока еще «коробка». Корпус эскадренного миноносца, окрашенный шаровой краской, держался высоко на воде. Еще не отягченный ни орудиями, ни торпедными аппаратами, ни другим боевым снаряжением и механизмами, он был легок, неестественно высоко поднимал борт над причальной стенкой, показывая подводную часть корпуса, крашенную кровяно-ярким суриком. На палубе, вместо настоящих корабельных надстроек, желтели свежим тесом какие-то уродующие корабль строения. Из деревянной будки, расположенной поближе к корме, слышался мягкий звяк алюминиевой посуды. Из тонкой жестяной трубы сочился дымок. Оттуда попахивало камбузом.
Когда Антон приблизился к вахтенному, стоящему у сходней с винтовкой и красно-белой шерстяной повязкой на левом рукаве бушлата, тот нажал массивную кнопку сигнализации, прикрепленную к вертикально поставленному деревянному брусу, от которого тянулись, провисая, провода вверх, к корабельным надстройкам. На звонок показался дежурный офицер. Он вышел из открытой двери деревянной пристройки, что на шкафуте (как есть, середина судна), перегнулся через леера:
— Что у тебя?
— Товарищ младший, — он не досказал: «лейтенант», — принимай пополнение. Новичок притопал.
— Пропустить!
— Есть пропустить!.. Дуй, салага! — кивнул вахтенный в сторону крутого борта. — Да гляди не загреми: палуба в тавоте, осклизается. Вишь, работяги шуруют — понатаскали.
Вокруг — и на баке, и на юте — расхаживали люди в темных спецовках, натянутых поверх ватных курток. Слышались постукивания ключей и молотков, зуд электродрелей. Палуба выглядела серо и неприютно. Куски металла и деревянные чурбаки, бухты тросов: стальных и пеньковых, обрывки цепей — все было разбросано по палубе бестолково.
Дежурный офицер находился в деревянной пристройке. Возле него сидел на железном стульчике дневальный. Он слушал телефон, прижав левым плечом трубку к уху, часто повторяя: «есть», что-то записывал в толстый замасленный журнал. С потолка свисала на темном шнуре лампочка, взятая в металлическую сетку, похожую на собачий намордник. Младший лейтенант зачем-то поправил знак «рцы» на левом рукаве кителя, оттолкнул назад кобуру с наганом, которая низко болталась у правого бедра, заглянул в Балябино направление.
— Ого, Конопля! — протянул обрадованно. — Где ты там, мичман!
— Что за аврал? — послышался низкий басок из-за перегородки.
— Боцманенок пожаловал!
— Дошла до бога моя молитва! — оживленно забасил невидимый пока мичман. — Дай-ка, дай-ка погляжу.
Он вышел из-за перегородки — низенький, цыгановатого вида, смуглолицый мужичонка. Вьющиеся иссиня-черные волосы забраны под белый чехол, запятнанный краской, ладное тело туго втянуто в темно-синий, застегнутый на все пуговицы комбинезон. Яловые ботинки крупного размера тоже в пятнах краски. Окинул Балябу с ног до головы. Видать, остался доволен, но вслух своего заключения не высказал, произнес ничего не значащее:
— Послужим, послужим.
Антон слышал про белые ночи, но видеть не видел. И вот она — матово заголубело вокруг, точно сирень распустилась. Еще ведь как будто и не смеркалось, но уже рассвело. Ночь опускалась, опускалась, да так и не успела опуститься на землю. А дню еще рано подниматься. Получается: ни темноты, ни света, какая-то размытая граница между ними. Тишина стоит такая, словно на луне находишься. Все, что окружает тебя и вблизи, и вдали, очерчено ясно и четко на фоне мягко и равномерно подсвеченного изнутри неба. Все: и высокие трубы завода, и огромные краны, похожие на птицеящеров далекой эры, и маяки, возвышающиеся на стенах каналов, и мачты кораблей, густо заселивших дельту Невы. Синевато темнеют корпуса строящихся кораблей, поднятых на стапеля, цехи завода, длинные портовые склады. И только вода спокойно повторяет приветливое небо. Точнее сказать, даже не повторяет, а несет в себе еще больше света, нежели небо. В небе наблюдается сиреневатая мутноватость, а в воде — нет, вода бела и густа, словно парное молоко.
На эсминце сыграна авральная тревога. Матросы и старшины заняли боевые посты. Антон вместе с трюмным электриком выбежал на бак.
— По местам стоять, со швартовов сниматься! — донеслась команда с мостика.
Темный буксиришка с высокой прямой трубою, отрабатывая задний ход, приблизился к носу корабля. Закругленная его корма с высоким фальшбортом, едва не коснулась форштевня миноносца. В рубке буксира послышались резкие перезвоны ручного телеграфа, из трубы понесло гарью, духом спаленной нефти.
— На борту! — послышалось снизу, с палубы подошедшего суденышка.
— Есть на борту! — излишне громко, возбужденный всем происходящим, ответил Антон Баляба, не замечая, что обращались не к нему, матросу, поставленному на швартовых, а к тому, кто управляет кораблем.
— Принимай бросательный!..
— Принять конец! — донеслось почти одновременно с мостика.
Не успел Антон ответить «есть», как над его головой просвистел тонкий пеньковый трос, увлекаемый прикрепленным на конце, мягко оплетенным грузиком, подобным груше.
— Вира по-быстрому!
Ладно перебирая руками, Антон выбрал слабину бросательного конца, поднял на нос корабля тяжелую петлю стального троса, пропустив трос через полуклюз. Матрос, помогавший Антону, отвязал бросательный конец, собрал его кольцами, метнул вниз, на буксирное судно:
— Полундра!
Антон ловко набросил петли-восьмерки на кнехты. С мостика через мегафон глухо приказали:
— Закрепите как следует!
— Так я ж закрепил, товарищ командир, собаки не отгрызут!
— Отставить разговоры!
— Есть отставить! — улыбаясь про себя, ответил Антон. Он находился в таком возбуждении, когда все кажется легким и простым, делается само собой.
Мичман Конопля подбежал к кнехтам, оттолкнул Антона, проверил крепление буксирного троса, задрав голову в сторону мостика, доложил: