Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 30)

— Опять «закурили»?

И начинает «драить» до медного блеска.

На сей раз обошлось. Только вздрогнул надсадно стальной корпус судна, ударили торопливые винты да над трубами взвилось-затрепетало пуще обычного все такое же прозрачное марево полного сгорания.

Торпедным катерам приказано: «Слева по курсу ставить дымовую завесу!» И тут же задымили серо-желтым густым туманом химические шашки, плотным пологом занавесило корабли нападения. Туман клубился у воды. Его широкая стена не редела, не поднималась вверх, казалась свинцово-тяжелой.

— Лево руля!

Ложась левым бортом на воду, эсминец выходил к немецкому каравану под прямым углом.

— Торпедные аппараты «на товсь»!

Командир БЧ-3 лейтенант Додонов принял команду, замерев на своем «КП», он ждал указания цели.

Выскочив из-за дымового полога и оказавшись на виду у вражеского каравана, эсминец снова тяжело лег на тот же левый борт. Медленно выравниваясь, идя уже на параллельном с караваном курсе, начал наводить аппараты по среднему, самому удобному для атаки транспорту, у которого маневренность была ограничена, так как и впереди него, и позади находились суда.

— Первый аппарат, двумя трубами пли!

С железным шелестом, с горячим шкворчанием вылетели из труб два длинных, неимоверно тяжелых самодвижущихся снаряда. Они, почудилось, качнули судно и белыми неторопливыми рыбинами нырнули в море. Антон Баляба только потом заметил их ход. Ему показалось, что при падении торпеды слишком далеко ушли на глубину. Его охватило нетерпение, хотелось, чтобы торпеды достигли цели со скоростью орудийных снарядов. Но не тут-то было. Они подвсплыли и, оставляя на пологой зыби пузырчатые следы, устремились вдаль.

То ли скованный неожиданностью, то ли по какой другой причине, «ягуар» огня не открывал. Торопясь, он шел на сближение с эскадренным миноносцем.

«Отважный, бес», — подумал о его командире Лотохин и тут же приказал кормовым орудиям дать залп.

Белые столбы выросли по курсу «ягуара». Первые снаряды легли с большим упреждением. Последующие взрывались у бортов, пока не причиняя никакого вреда миноносцу.

У правого борта своего корабля Лотохин увидел несколько скорострельных бело-дымных разрывов.

— Заговорил, фашист! Ну-ну, подходи, схлестнемся!

Торпеды, выпущенные первым аппаратом, прошли мимо кормы транспорта.

— Додонов! — Лотохин закричал в массивную трубку корабельного телефона. — Христа мать!.. — В иное время командир не позволял себе такую свободу речи, но бой — обстановка чрезвычайная, потому и слова употребил необычные. — Ты мне ответишь!..

Момент для новой торпедной атаки был упущен. Лотохин приказал катерам выходить на сближение. На корме немецкого миноносца полыхнул взрыв. «Прикурил-таки!» — обрадованно подумал Лотохин.

Торпедные катера уже выходили на цели. Им наперерез устремились немецкие катера охраны, сбили с курса, сорвали атаку. Пришлось отступать. Перестроились — и снова ринулись на транспорты. Двум катерам удалось прорваться сквозь строй конвоя. Они подошли почти к самым бортам огромных «посудин», подошли так близко, что можно было без труда различить, как мечутся по палубам транспортных судов немецкие солдаты. Катера вытолкнули из аппаратов по два самоходных снаряда. Торпеды, застыв на миг, заработали винтами, решительно направившись к серым высоким бортам близкой цели. И, вот сдвоенный грохот. И еще сдвоенный. Взрывы потрясли море. Желтый тротиловый огонь распорол борта легко и уверенно. Он взметнулся выше труб, выше мачт, беззвучным эхом отразился в небе, опалив низкие облака рудым сполохом.

— Додонов! Видел оперу? — Лотохин употребил слово в его прямом смысле: опера — значит, работа.

— Наблюдал, товарищ командир, — послышалось в трубке.

— Вот как положено! — И добавил в радостном возбуждении: — Целую, Додонов!

— Вас понял, товарищ командир, — невесело ответил лейтенант. В трубке щелкнуло, замолкло.

Увлекшись уже подорванными, обреченными на гибель судами, корабли нападения упустили два остальных транспорта. Налетевшие «юнкерсы» и осмелевшие при их поддержке корабли охраны вынудили наш эсминец отойти под прикрытие островной дальнобойной артиллерии.

Когда, укрывшись за лесистым мысом острова, эсминец лег в спокойный дрейф, когда опасность давно миновала, когда уже началась обычная «мирная» жизнь корабля и были назначены новые вахты и наряды дежурной службы, только тогда Антона Балябу по-настоящему охватил страх.

Он не пошел обедать. Забрался на ростры, лег на брезент, плотно обтянувший шлюпку, глядел в мутное небо, тяжело дыша открытым ртом. Он был напуган всем происшедшим. Известие о начале войны, самолеты над Либавой — все это тогда подействовало на него мало. Но то, что увидел сегодня, потрясло. Ему казалось, что если бы просто встретились корабли, схлестнулись в открытую, было бы куда легче, — все видишь, все рассчитываешь. А выныривать из дымовой стены, лететь напропалую, не зная куда — муторно! Стоя на торпедном аппарате за сиденьем наводчика, Антон даже голову втянул от страха, вдавил пальцы в плечи торпедиста. Тот оглянулся беспокойно: «Ты что?». У борта вырастали бело-дымные осокори взрывов, шелестели, фырчали, тарахтели по надстройкам осколки — он все больше влипал в аппарат, с отвращением вдыхая сладковато-приторный запах тротила. Это была первая волна страха. Новая волна нахлынула тогда, когда все катера охраны немецкого каравана кинулись на его эсминец… Глаза Антона вдруг прикипели к рассеченному плечу торпедиста-наводчика: разодранный рукав серой робы, отвалившаяся лиловая мякоть… Показалось, кость забелела. Торпедиста подхватили, уложили на брезентовые носилки (как бывало на учениях), побежали с ним в лазарет. Антон зачем-то пересел на его место. Зачем? Ведь он не наводчик и к его замене вовсе не готов. Пересел… Последовала удача, потрясшая все вокруг: попадания наших катеров в транспорты. Но Антону она не принесла облегчения. При виде тонущих кораблей снова заробел не на шутку, представив себя на месте тех, кто там. Горячий дух взрыва, горелый запах металла, пар котлов…

Антон лежал на рострах, смотрел в мутное небо и переживал все заново.

Немцев бесило то упорство, с каким русские держались за море. Вон куда откатилась линия фронта. Занято почти все материковое побережье Литвы и Латвии, но их флот до сих пор действует так удаленно. Он держит оборону на Моонзундских островах, где находятся базы катеров «МО», эти же базы питают горючим и боеприпасами торпедные катера, которые создают особое беспокойство для немецких караванов. Теперь еще этот эсминец…

Предвечернее море взялось крупной зыбью. Редкая хмарь наволочью затягивала солнце, и оно тускнеет на какое-то время. Но, высвободившись, широко разметывало лучи, светило свежо и чисто. Корабль, раскачиваемый зыбью, уже поклевывал носом: не иначе, быть большой болтанке. До темноты осталось еще часа три, потому Лотохин считал уход «юнкерсов» обманным жестом. Он понимал, что атаки их могут и непременно должны возобновиться. Сидя в глубоком кресле, устало прикрывая лицо ладонью левой руки, скорее попросил, чем приказал:

— Передайте сигнальщикам: глаз да глаз! — Скользнул ладонью по бороде. — Позвоните акустикам, чтобы почище «продули уши». Возможны лодки. Докладывайте обо всем поподробнее.

Вахтенный офицер вскинул руку к черному лакированному козырьку фуражки, ответил голосом высокого тембра:

— Есть, товарищ командир, передать сигнальщикам, позвонить акустикам!..

— Добро! — Лотохин, упираясь обеими руками в подлокотники, вытолкнул свое тело из кресла, подошел к опущенному стеклу рубки, высунув голову в открытый проем, посмотрел на закат, заключил: — К полночи должен разыграться. — Он не уточнил, кто должен разыграться, но и вахтенный офицер, и старшина второй статьи, стоящий у штурвала, понимали, что речь идет о шторме. — На румбе? — поинтересовался Лотохин.

Вахтенный, словно эхо, повторил вопрос:

— На румбе?

Когда штурвальный ответил, вахтенный тем же голосом передал ответ, глядя в затылок капитан-лейтенанту. Командир, отметив про себя, что курс выдерживается строго, кивнул согласно:

— Добро!

Командир эсминца капитан-лейтенант Вячеслав Лотохин высокорослый, но в плечах неширок. Лицо тонкое, смуглое, со впалыми щеками. Командиру всего тридцать лет, а выглядит он пожилым. Борода тому причиной. Лотохин отпустил ее в начале сорокового, зимой, как раз в финскую кампанию…

Без малого двенадцать лет готовил себя Лотохин к войне, помнил о ней, думал о ней. Может, и не двенадцать, а больше. Может, еще до службы на флоте, может, еще в школе готовил себя к ней?.. И вот она пришла, а Лотохину все не верится, никак не может с этим согласиться. «Невероятно… Невероятно!» — повторяет он про себя. Горят хлеба, горят села, тысячи людей, сорванных с обжитых мест, двинулись беженцами на восток… «Неужели возможна подобная дикость? Откуда такое варварство? Невероятно, невероятно…» Тут же память воскрешает недавние дни. Он видит свою Восьмую линию на Васильевском острове в Ленинграде, угловой темнокирпичный дом, явственно слышит скрежет трамвайных колес, треск зеленых искр, осыпающихся из-под дуги на темную крышу трамвая. Различает в толпе, среди множества других, сутулую спину отца, который торопится в свое заводоуправление на Охте. Вячеслава беспокоят глаза матери с их вечным вопросом относительно его женитьбы: «Когда же?» Этот вопрос она вслух так ни разу и не высказала. Но, на самом деле, «когда же?» — спрашивает сам себя Лотохин. «Видимо, нескоро, — отвечает. — А может статься, и никогда…»