Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 18)
— Вот документы, вот печать! В степь пойду, скирды метать стану, полоть, копать буду, а бумаги вести не хочу — душа не лежит, не могу видеть несправедливость!
Председатель к нему начал подступаться:
— Дорогой товарищ Кравец! Ты шо, слепни тебя бьют? Такой смирный мужик, и на тебе! Ты шо? Охолонь! Зараз ладом все обсудим.
Кравец твердил свое:
— На едока взяли ставку. Все на едока: и фрукты взвешивать, и борщ разливать, и привозной товар делить. Ошибка, граждане! Сильно много едоков развелось за чужой спиной!
Охрим Баляба протиснулся вперед и, не прося слова, загудел, покрывая общий гвалт:
— Кравец сказал дело. Скотину и то по-разному жалеют, по работе кормят. Той, что плуг тягае, одна цена: и сенца ей, и овса, и мучки замешать нелишне. Той, что на конюшне отстаивается, и соломка будет хороша. А поглядим, что у нас робится меж людьми. Механик Микита Солонский возле железа и днем и ночью — так? Так! Бакай Гаврило у паровика все лето. Это же вам техника! Тут не «цоб-цобе», а понятие требуется. Может, и в книжку заглянуть надо, и инструкцию повторить… — Охрим прервался, вздохнул, вытер шапкой лоб. Сам удивился: откуда у него столько слов накопилось? Продолжал: — Все время в солярке да в тавоте, железо кругом. А какая им цена, какая хвала? Вспомните первые коммунские дни — у каждого в руках все горело, потому что каждый понимал: пришел на хутор строить новую жизнь. А теперь? У многих из рук все валится, потому что поняли: один тянет воз во все пузо, другой только за грядку держится, чтоб не отстать от воза… Да я про себя скажу: сколько я вспахал этой осенью? Слезы! А почему? Да потому, что поля не готовы под пахоту: то будылья подсолнуха остались, то солома, то еще какой черт! А кто виноват? Виноватого нема: все равны, все одинаковый кусок ко рту подносят!
Коммунары загудели:
— А як надо?..
— Кажи, шо робить?..
Баляба вдруг сник, опустил руки, растерянно произнес:
— Я, хлопцы, не бог. Не знаю, як надо. — И полез снова в гущу людскую.
Наступила тишина. Счетовод Кравец начал вслух раздумывать, заговорил еле слышно, как бы беседуя сам с собой:
— Может быть, лучше не на едока, а на работника?.. В иных степях, слышно, установили единицы выработки на каждого: столько-то вспахать должен, столько-то скосить.
— Неправильно! — заворошились в зале. — На такого бугая, як Вася Совыня, — единицу, и на подростка Гната Дымаря — тоже единицу?!
— А жинок? С чоловиками сравняете?
— Каждой птице — по единице!
— Шо, опять под одну гребенку?
— Гнилая коммунизма получится!
Председатель Кузьменко пытался утихомирить народ — пустая затея. Видать, у каждого наболело, много передумано за длинные декабрьские ночи, многое взято под сомнение. Каждый хотел высказаться. И большинство сходилось на том, что жить так, как жили до сих пор, нельзя. Счетовод Кравец, начавший этот разговор, словно сунул спичку под сухую скирду соломы — враз все зашлось буйным пламенем.
Долго судили-рядили, но ни к чему путному так и не пришли. И то ладно — хоть лед тронулся.
18
Заседание комсомольской ячейки села проходило в волости. Все разместились в кабинете председателя Мостового. Свое место за столом Мостовой уступил секретарю ячейки Анатолию Засухе, а сам, раскинув полы нагольного полушубка, умостился на визгливо скрипящем, рассохшемся деревянном диване. Диван-ветеран — существо о трех ногах. Вместо четвертой, утерянной, подставлен красный кирпич. Мостовой сел с краю, поставив левую ногу на выступ кирпича. Ноги его обуты в опорки, штанины убраны в темные шерстяные носки домашней вязки.
Заседание не многочисленное. Членов комсомола — раз, два и обчелся, а точнее: четверо новоспасчан с секретарем Анатолием Засухой вкупе да трое хуторских: Дуня Иванюшенко, Семка Беловол и Касим. С хутора вместе с ними приехали партийцы Потап Кузьменко, Кравец Алексей и сочувствующий Охрим Баляба. Расселись кто где и как мог. Вместе с Мостовым на диване поместились еще трое старших коммунаров. Новоспасовские хлопцы сбились на двух сдвинутых вместе венских стульях. Дуня села на табуретку, что рядом с диваном, Семка Беловол присел на корточки, подперев спиной входную дверь, когда-то в давности крашенную белилами. Касим восседал на широком подоконнике высокого волостного двухрамного окна с городскими запорами — латунными шпингалетами. Восседал он вполоборота, по-геройски свесив ноги в белых онучах, туго схваченных сыромятными ремешками, обутых в темные, дегтем мазанные постолы.
А та, ради которой загорелся сыр-бор, осталась стоять на своих двоих. Одетая в темный казакин, плюшем поблескивающий в свете двенадцатилинейной лампы, она сбила на плечи белую шаль, потупившись стояла у стены, перебирала бахрому.
Заседание собралось из-за Поли Дудник, соседки Антона Балябы. Сегодня ее принимают в комсомол. Секретарь ячейки прочел заявление.
— Товарищи, по-моему, все ясно. Полина выросла у нас на глазах. Какие будут суждения?
— Хай Полина биографию расскажет, — предложил Семка Беловол.
Поля откачнулась от стены. Вскинула дерзко голову — по ее виду можно было сделать заключение: «Не робкого десятка!» Но вопреки ожиданиям она тихо, растерянно проговорила:
— Яка там биография? Нема ниякой биографии…
— Когда крестилась, когда женилась?.. — в шутку подсказали ей хлопцы-сельчане.
— Такое выдумали, женилась!.. А что крещена, то правда. Родилась в седьмом году, восьмого вересня. — Перехватив недоуменный взгляд Касима, уточнила, назвав месяц по-русски: — В сентябре, в общем. — Развела концами шали, побагровев круглым лицом. — Что еще сказать?
— В школе училась? — спросил Анатолий.
— А як же. Три зимы бегала.
— Какое еще образование имеете? — поинтересовался счетовод коммуны Кравец.
— Яке там образование! Восемь рокив батрачила — в наймах хребет ломала. Все знаю, всего надивилась, попробовала и холодного и горячего. Вон нехай дядько Охрим скажет.
Сидевший до этого неподвижно, словно застывший, сцепив пальцы рук, Охрим Баляба вдруг встрепенулся:
— Правда твоя, дочко. Я сам колись батрачил, хай ему лихо — вспоминать неохота. — Охрим подтер короткие усы-репьи, снял высокую шапку. — Батьку ее, Дениса Омельяновича, хорошо знаю, и матерь Федоську, бо мы же соседи… Та шо там балакать, самые настоящие бедняки. Посудите сами: двенадцать душ детей — куча мала!
Потап Кузьменко постучал Охрима ладонью по спине, приговаривая:
— Выступаешь, як лучший поручитель!
— Правильно говорит, — поддержал Мостовой Балябу. — Я тоже ихню семью знаю. Сам с того кварталу. У меня и в книгах документально значится, какой у Дениса Дудника достаток. Могу засвидетельствовать. Семь десятин земли, — Мостовой загнул мизинец левой руки, — одна коняка, — продолжал загибать пальцы, — одна корова… И все. Явные бедняки, — сделал он категорический вывод. — Что же тут балакать?
— Бедняки-то бедняки, никто не спорит. Но как она сама понимает политику партии? — вмешался в разговор Кравец.
Вот тут Поля встрепенулась по-настоящему, подошла к столу, ответила так, чтоб всем было ясно и никаких кривотолков не оставить:
— Политику нашей партии ВКП(б) понимаю правильно, одобряю и готова стоять за нее всеми силами!..
Оглушительно проломив толстые стекла обеих рам, в комнату шлепнулся фунтовый булыжник, видимо, только что вынутый из мостовой. Огонь в лампе поднялся высоким всполохом, чадно задымил и осел. Со звоном посыпались осколки битого стекла. Касим спрыгнул с подоконника, зажав голову руками.
— Вай, балам-балам! — вопил он.
Но никто не мог понять, что с ним. Только Дуня схватилась со своего места, подбежала к Касиму.
— Он же ранетый!..
Кузьменко, тронув за плечо Кравца, метнулся к двери. Счетовод побежал за ним, надевая шинель в рукава. За счетоводом — Семка Беловол и с ним еще трое хлопцев. По длинному пустому коридору волости гулко раздавался топот их ног.
Охрим Баляба, подтянув Касима поближе к лампе, висевшей над столом, развел его руки и увидел, что затылок весь в крови.
— Дуня, воды!
Вода стояла в коридоре, в оцинкованном бачке. Мелкий кран бачка цедил тонкую струю, удивительно долго наполняя темную в белых эмалированных оспинках кружку.
— Девчата, у вас руки попроворнее. А ну, вытирайте ему голову.
Полина выхватила из рукава малый платочек, макнула его в кружку, приложила к порезам.
— Вай, вай! — взмолился Касим.
— Ага, значит, стекло сидит. Дайте поближе свет.
Анатолий Засуха вскочил на стол, вынул из проволочного гнезда лампу, поднес ее к самому Касимову затылку.
— А ну, тикайте! — Баляба развел локтями, отстраняя всех, взял Полин платок. Пальцами левой руки разводил место пореза, пытаясь платком, зажатым в правой руке, выловить стеклянные осколки из раны…
В коридоре послышался перепуганный визгливый голос:
— Ой, не убивайте, гражданин председатель, не стреляйте. Ей-бо, все расскажу, до ниточки выложу!..
— На что ты мне нужен, чтоб я о тебя руки поганил? Я не таких гадов сшибал одним ударом! На тебя замаха жалко, не то что пули! — гудел Кузьменко.
— Перед собранием ответишь. Иди, чего упираешься! — понукал Кравец.
В кабинет втолкнули Макара Мелешко. В облезлой кроличьей шапке, в рваном зипуне, в старых калошах, привязанных к ногам мочальным веревьем, стоял он, боязно кося маленькими глазками из-под надвинутой на глаза шапки. Он хотел было что-то сказать, но Поля, потемнев лицом, подступила к нему, прошептала с ненавистью: