Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 19)
— Можешь мовчать, сама знаю! Он мне вчера грозился… У Ивана Прохватилова пятки лижешь? Он послал? — спросила Макара.
— Чего ж пытаешь, як шо знаешь? — уже смелее проговорил Мелешко.
— Якого це Прохватила Ивана? — поинтересовался Охрим Баляба.
— У которого я свинарники чищу! — Поля покрыла голову шалью, словно ей зябко стало. Продолжала об Иване: — Чего, говорю, до наймички пристегиваешься, чи других девчат мало? Все одно, говорит, до «камсы» тебя не пущу, до комсомолу, значит. Узнал, что пишу заявление, начал грозиться.
Макар Мелешко, приспустившись на одно колено, перевязывал обутку. Она-то, обутка, и подвела его: веревье рассучилось, калошина слетела. Пока искал — тут Кузьменко с Кравцом подскочили, убегать поздно.
Председатель коммуны толкнул Макара в плечо:
— Где Иван?
— А я знаю?..
— Ну! — рявкнул Кузьменко.
— Гуляе с хлопцами…
— Где?
— Недалечко…
— Веди!
Заглядывая Потапу Кузьменке в глаза, Макар умоляюще стонал:
— Чур, не выдавать! Чур, я вам ничего не говорил, чур, вы меня не поймали!..
— Веди, веди! — Потап вытолкнул Макара в высокие двери, крупно шагнул через порог, и все заседание потянулось за ним.
19
Долго и мучительно решала Поля: как оно будет, что получится?
А на правлении получилось все буднично и спокойно. Даже проще, чем в комсомол принимали. Только в одном пункте заминка вышла. Спросили: почему одна, без батьки в артель идешь? Поля, недолго раздумывая, выпалила:
— Сама себе хозяйка!
Правление загудело:
— Гордая птица!..
— Как же, комсомолка!..
Поля, посуровев голосом, добавила:
— Обрыдло ломать спину по чужим людям. Хочу быть равноправной в коллективе. Батьку тоже тянула, но он не идет…
Председатель артели Диброва уточнил:
— На какую работу хочешь стать?
— Выбирать не буду, какую дадите. Всяка работа знакома.
— Вот и добре! — похвалил, тут же обратившись к мужикам: — Что думаете, старики?
— Что тут думать? Девка в летах. Неужели ей вековать в наймах? Нехай на себя поработает, нехай идет до людского гурту.
Поля поклонилась мужикам:
— Спасибо, дядечки!.. — После некоторой заминки призналась: — Привести в артель ничего не могу, только это, — протянула вперед порозовевшие на холоду руки. Улыбнувшись, добавила: — Может, курку украсть у матери да принести до общего двору?
Правление оживилось:
— Неси, неси! Без твоей курки артель развалится начисто!
— Сказала, как в воду глянула!
Председатель прервал веселье:
— Приходь завтра пораньше, поговорим, куда тебя определить.
Явилась домой — иные пошли разговоры.
— Без отца, значит, все решила?
Денис Дудник сел на лавку, подцепляя желтым ногтем большого пальца заплату штанов на правом колене, недовольно сопел. Что-то похрипывало в горле Дениса, побулькивало при вздохе. Левой ладонью он потирал грудь, словно усмиряя себя, заставляя успокоиться.
— Як же теперь будем жить? — мучительно выдавил наконец.
— А так и заживем.
— Значит, мы с матерью должны надрываться на своих десятинах, — он до боли оттянул конец длинного уса, — а ты губы намажешь, як барыня, и полетишь в артель баклуши бить? Так?!
— Буду работать… — неуверенно протянула Поля, — как все. — Ей в самом деле на миг показалось, что она преступно ищет сладкой жизни.
— Знаемо, як там роблять.
Федосия Федоровна загремела заслонкой, вынула ухватом чугунок с подогретым борщом, оставшимся от обеда, прервала разговор:
— Сидайте вечерять!
Надька и Иван подсели к столу. Они были охвачены трепетным беспокойством за судьбу старшей сестры, переступившей законы дома. Мать достала из посудного шкафчика, крашенного в голубое, глиняные миски, деревянные ложки. Подала мужу в руки полбуханки хлеба.
— Нарежь, Денис… Да сними свой капелюх, — указала половником на шапку. — В хате сидишь, не на конюшне.
Денис ударил шапкой о колено, стряхнув с нее мелкие сенинки, кинул шапку на печь, приняв в руки хлеб и широкий нож.
— А исты с нами будешь чи вас там в столовках особо накормят? — заметил язвительно.
Поля почувствовала, как ее будто по глазам ударило чем-то горячим, обожгло горло обидным огнем. «Уже куском хлеба попрекают! А за что? За то, что обстирует-обмывает всех, — думала она о себе, как о каком-то третьем лице, — за то, что до восхода солнца на работу поспешает?» Другие девчата в клуб бегают, на игрищах грают, хлопцев приманивают. А что же Поля? Где Поля? То в степи, то на току. То корову поит, то огород копает. Некогда на себя оглянуться. Стыдно признаться, уже двадцатый год пошел, а она ни света, ни людей не видела. К другим женихи липнут, иные товарки-ровесницы уже своих детей качают, а Поля в наймах все чужих подтирает. Горько ей до того, что, кажется, руки на себя наложила бы. И кто попрекает — родной отец. Не ждала такого!.. Полина закрыла ладонями лицо, дала волю слезам.
Денис Омельянович бросил хлеб на стол, грохнул ножом об пол:
— А что же ты в моем дому самовольничаешь? Ишь, до артели захотелось! Так лети к черту, чтоб мои очи тебя не видели!
— Отец родной, что ты плетешь? — перекрестила его жена. — Что язык распустил?!
Поля уже ничего не слышала: уши ей заложило постыдным упреком. Она соскочила с припечка, куда забралась было погреться, сунула ноги в черевики, схватила ношеный-переношенный казакин, белую шаль — свою гордость, ударив дверью, выбежала во двор.
— Живите сами, я не пропаду! — крикнула, утирая ладонью глаза, подалась через огороды на верхнюю улицу, где жила Феня Драба — ее подруга. «Переночую у нее, а там увидим», — утешала она себя, спотыкаясь на копаном.
Вот уж кто своевольничает, так это Феня Драба. А что ей стесняться? В дому живет одна, если не считать старой глуховатой бабки Даши. Феня сама себе хозяйка. Куда хочет — туда идет, кого захочет — того и привечает.
Когда Поля трижды стукнула в окно, Феня угадала: подругин знак. Накинув кофту на узкие округлые плечи, выскочила в темные сенцы, брякнула кованым крючком.
— Поль, ты?
— Ага. Пустишь переночевать?
— Чего пытаешь? Места много! — Выкрутив фитиль в лампе, посмотрев в Полино заплаканное лицо, испуганно ойкнула: — Шо с тобою?
Поля махнула рукой, скривила рот в усмешке:
— Лучше не хвалиться. Ушла от своих.
— Отчаянная, чертяка! — восхитилась Феня. — А мне и уйти не от кого.