Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 16)

У ворот порта часовой с карабином за плечами остановил тракторный поезд. Он посмотрел на бумаги, поданные Охримом Балябой, кивнул в сторону Антона, приникнувшего на подводе, что тому надо слазить на мостовую.

— Подожди нас тут. Мы недолго, — успокоил сына Баляба.

Когда последняя бричка прицепа скрылась за каменным складом, часовой взял ворота на засов, подмигнув растерянному Тошке, проговорил:

— Служба, слышь, строгость любит! Да ты не боись, подойди к будке, стань в тенек. Сгоришь ведь, дожидамшись!

Часовой подошел к караулке, снял карабин, прислонил его к стене. И, как бы почувствовав свободу, расправил узкий сыромятный ремешок на гимнастерке, присел по-домашнему на порожек.

— Коммунарий, значитца? — спросил, раскуривая цигарку.

— Угу, — неохотно ответил Антон.

— Дело стоящее, — одобрил часовой. — Пашеничка-то ваша идет первым сортом. Крупная и на размол твердая. Давайте, давайте. Оченно ходкий товар, слышь. Вона, видал, сколько иноземцев под погрузкой стоит: греки, французы, немцы. Вчера англичанин отвалил. Набил брюхо досыта — и подымил за море.

Караульный оказался нестрогим и словоохотливым. Видно, надоедает одному сидеть у безлюдных ворот, вот и обрадовался случившемуся собеседнику.

— Да ты не робей, погляди: вона первым стоит немец.

Тошка подошел к железным воротам, взялся за прутья, просунул между ними голову, смотрит на длинную-предлинную стенку-пристань, у которой гуськом корабли ошвартованы. Глядит во все глаза, куда и робость подевалась. Видно ему, как бегают, голотелые до пояса, грузчики по деревянным сходням на высокие борта судов, как тащат на загорбке по чувалу зерна. Точно муравьи снуют: туда-сюда. И еще замечает Тошка, как с палубы спускается на канатах площадка, на нее наваливают гору мешков, поднимают вверх стрелой. А стрела та похожа на колодезный журавель. Замечает он и то, что самый дальний пароход не пшеницу грузит, а уголь. Серая пыль висит над его палубой, а голые дядьки, словно бесы, черным измараны. «А вон те — белые бесы. Видать, мукой занимаются», — догадался Антон.

— Видал, сколько заботы? — кивнул в сторону пристани вахтер. — Не ровен час, пришибут, не заметив. Вот и не велено пущать лишних. — Вахтер положил самокрутку под носок сапога, зевает, прикрывая рот ладонью, — морит погода, дрему нагоняет. Вдруг спохватился: — Малец, да что же ты зря паришься тута? Вона пляж рядом, песочек ровный. Айда покупайся! А я батьке-то передам…

Антон обрадовался подсказке, заторопился вдоль высокого кирпичного забора. Вскоре отскочил в сторону, словно его вихрем отбросило. Из боковых ворот порта выкатился паровоз, коротко рявкнул, ударил колесами так, что земля заходила под ногами. За паровозом проплыли высокие пустые платформы. Поезд, набирая скорость, убегал вдоль по набережной. Антон следил за ним, пока глаза не зашлись слезой.

Он долго бродил вдоль пляжа, не находя себе удобного места. Взобрался на бетонную стенку, защищавшую городскую площадь от размыва, прошелся по ней. Море лениво похлюпывало между бетонными кубами, шевелило зеленые длинные пряди водорослей, которые укрепились на деревянных сваях-столбиках.

Наконец примостился у спасательных шлюпок. Здесь не так многолюдно, к тому же место заметное, легко запомнить, где оставил свою одежду. В море кинулся без опаски. Размахивая руками, вскипятил вокруг себя воду — пузыри так и шипят. То плавал «наввымашки», то животом кверху. Взбирался вместе с другими на деревянный пирс, разбегался вдоль пирса, кидался вниз головой в тяжелую воду. Забыл он и об отце, и о тракторе. Отрешился от всего тем счастливым отрешением, которое случается только в его возрасте. Опомнясь, подбежал к шлюпке — но ничего уже там не застал: ни штанов своих с заплатами на ягодицах, ни рубашонки, ни выгоревшего от солнца картузика. Словно ветром их сдуло. Походил невесело вокруг, сел на горячий песок, взялся по-стариковски за голову.

Таким, онемевшим, и нашел его отец. Кинулся было с упреками: час, мол, поздний, давно пора двигаться домой, а тебя днем с огнем не сыскать.

— Надевай штаны зараз же!

— Нечего надевать… — Антона душили слезы, но он крепился. Сидя в одиночестве, не заплакал, а перед отцом и подавно слезы не уронит.

— Где одежда?

— Мабуть, урки украли…

— Вот бусурманы, гвоздик им в пятку! Ну, анафема дети! — ругался Баляба, грозя кому-то кулаком. — Развелось их, паразитов, столько, что хоть кричи. Це ж маты наша, Настя, с ними, бусурманами, нянькается, по приютам ездит, по головке их гладит. А они, бачь, шо вытворяют. Нема на них, живодеров, хорошей веревки. Я бы их увязал да всех в море и утопил…

Баляба скинул пиджак, стащил через голову темно-синюю линялую косоворотку, оставшись в белой нательной рубахе. Косоворотку надел на сына, подвернул рукава, одернул подол, спускающийся ниже Тошкиных коленок, одобрил сыновью обновку:

— Герой, хоть на выставку!

Трактор стоял напротив входа на пляж. За рулем отдыхал Касим. Увидя Антона, обрадовался, спрыгнул вниз.

— Пропащий душа! Пачему Касима пугаешь?

Узнав об Антошкиной потере, нисколько не удивился. Дело ему оказалось знакомым.

— Малый воришка знаем! — усмехнулся бывший беспризорник. — Днем по пляжу гуляем — бельишка в песок зарываем. Вечером ходим — бельишка из песок находим.

Он побежал к перевернутой лодке — к месту, которое указал Антон. Пинал босыми ногами песочные холмики, что-то выхватывая из ямок, отряхивая. И картузик, и сорочка, и штанцы через какое-то время уже были на хозяине.

В дальнем конце набережной виднелись серебристые баки огромных размеров — там находилась нефтебаза. Трактор пошел вдоль берега, вдоль железнодорожного полотна. Въехав во двор нефтебазы с насквозь промасленной, утрамбованной до каменной твердости почвой, остановился. К бортам бричек поочередно подставили брусья, по брусьям вкатили бочки, внутри которых похлюпывало горючее.

Обедали за воротами нефтебазы. На песчаном холмике, поросшем игольчатой голубой травкой, расстелили мешок, положили на него сало, луковицу-фунтовку, полбуханки хлеба. День в общем-то заканчивался удачно, дела позади, все малые и большие огорчения в прошлом. Теперь можно и поесть спокойно, не торопясь.

Антон, отправляя сало в рот, спросил отца:

— Хлеб отдали на пароходы?

— На пароходы.

— А они нам что?

— Железо привезли.

— Ти-и-и… железо! — поморщился Антон. — На что оно? Хиба его укусишь?

— Без железа нельзя. Железо всему опора. Оно всюду: начинай с ухналя и кончай «запорожцем».

Антоново неодобрение как-то вдруг начало сменяться иным чувством. Перед мысленным его взором полетело, побежало, покатилось все, что пришлось увидеть сегодня, — шумно, с визгом, лязгом, скрежетом. Пароходы, рельсы, цистерны, косилки, тракторы и еще вдобавок железные ворота порта. Железо выступило могуче, зримо, затмив собой все остальное. И он поверил: действительно, всему опора.

16

Прекрасен час зимних сумерек. Снежная тишина опускается на село, мягко обволакивает землю, укладывая на покой. Хаты прижимаются к земле поплотнее и от этого становятся ниже. Они перемигиваются слабыми огоньками, желая друг другу доброй ночи. А ночь будет долгая, морозная. Забелит инеем все щели, разрисует райскими картинами все окна, наметет у порогов сугробы.

Верстах в четырех от села, в степи, обдуваемый со всех сторон ветрами, темнеет хутор. Он кажется загадочным для села. Что там творится? Что замышляется? Смотрит село в сторону хутора, пытаясь поймать чутким ухом любой вздох, любой шорох. Но сумерки безмолвны. Не шумят вершины осокорей, не раскачиваются раскидистые кроны орехов, даже бреху собачьего не слышно.

Балябы любят сумерничать, позвав к себе соседей. Разговоры вполголоса, вздохи о чем-то своем, сокровенном, чем даже делиться не принято. Ни лампа, ни каганец не зажжены, потому что свет их мигом порушит необъяснимо благостное ощущение свободы, простора, раскованности в мыслях и чувствах. Дана полная воля воображению, перемежаются явь и мечты, возможное ведет спор с невозможным. И суеверный холодок в душе, и сказочная приподнятость, и тени давно погребенного, и призраки будущего. Все сплетается в единый клубок, обволакивает волю. И тебе уже некуда торопиться — сидел бы вот так целую вечность, следя за оранжевыми бликами огня, что выбиваются из печки, бегают по стенам, забираются на потолок, падают на дощатый пол, пробегают по застывшим лицам. Сидел бы, сцепив руки на коленях, полуприкрыв усталые глаза отяжелевшими на степном ветру веками. Прекрасен этот час. Он ложится незримой чертой между суетливыми заботами дня и спокойной тишиной ночи.

Охрим и Настя Балябы сидят на узкой деревянной кушетке, Тонька примостился в углу на низкой скамеечке. Потап Кузьменко устроился на венском стуле, поставив его задом наперед. Он облокотился на гнутую спинку, подпер обеими ладонями свой крупный широкий подбородок. Касим орудует у печки. Поджав по-турецки ноги, он открывает чугунную дверцу топки, кидает железной лопаткой подсолнечную шелуху в невысокий огонь. Печка на какое-то время меркнет, сквозь щели конфорок пробивается не пламя, а густой изжелта-белый, заметный даже в сумерках дым. Затем следует взрыв. Конфорки подпрыгивают, ослепленные искрами, чугунная дверца распахивается, бьет Касима в колено, плита изрыгает на пол, оббитый у топки жестью, сухую дымящуюся шелуху. Истопник в точности повторяет звук, изданный только что печкой: