Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 14)

14

Охрим Баляба возвращался из Мариуполя домой по мартовской хляби. Не пешком шел и не на попутной подводе трясся. Он ехал на новом тракторе, имя которому «запорожец». Чудно́е сооружение! Это не то, что, к примеру, «фордзон», у которого все обыкновенно: два колеса спереди, два сзади, сиденье как сиденье, бак для горючего, руль удобный. У «запорожца» все по-своему. Даже колес у него непарное количество: в передке два маленьких да сзади одно огромное, словно маховик у паровика. А над гигантом-колесом пристроено сиденье тракториста. Высоко! Трактор тяжелый, в ходу неторопливый. Мотор необычной конструкции: поршень, словно у движка, что на маслобойке, взад-вперед лежа бегает.

Но зачем много говорить, трактор есть трактор. Получил его Охрим прямо на станции, как только с платформы согнали. Заправили сполна, расписался в документах — и айда до дому.

«Запорожец» не испугал Охрима. За долгие месяцы на курсах он попривык к машинам, садился на разные сиденья: и высокие, и низкие.

Прикрепив сбоку, на выступе «запорожца», запасную бочку горючего, влез Охрим на сиденье, словно на трон, потянул за рычажок, дав такого газу, что все вокруг заволокло синим туманом, двинулся в путь. Мариупольцы провожали его долгими взглядами. Орава городских мальчишек преследовала трактор до черты города, до самых прошлогодних подсолнухов, которые торчат темными кольями, обезглавленные, продрогшие на упорном азовском ветре-мокродуе.

Охрим потирает короткие, подрезанные по-городскому усы, попеременно высвобождая руки, крепко лежащие на руле, ухмыляется, вспоминая свою прошлогоднюю робость, с которой отправлялся на курсы. Но не те сейчас мысли заботят Охрима.

Первым делом надо будет попросить у правления коммуны хорошего напарника, который бы, приучась к машине, сумел заменять его в любую погоду. Думал Охрим и о том, каких дел он наворочает своим «запорожцем». Толоку, где надрываются лошадки, станет теперь пахать запросто. Главное, залежи поднимет свободно. Раскинулись те залежи за ветряными мельницами — спокон веку нетронутая земля. Горел на нее глаз у мужиков, да соха не брала, зуб свой ломала… И по сугорью, что за ставком, пройтись можно. Машина возьмет где хочешь. Пускай ее, куда тебе желательно: и на сев, и на косовицу, и арбы возить, и молотилку крутить. Одним словом, «запорожец» для коммуны — невиданная удача… А назван все же по-чудному, по-казацки. Тесть Яков Калистратович, пожалуй, не обрадуется такому названию, это точно. Примет за оскорбление. Посчитает, поносят казацкое сословие… Вот тоже человек! Вроде бы и работящий, и голова на плечах имеется, а напустит на себя гонору — глупее глупого сделается. Выдумал себе казацкий сан, носится с ним, как дурень с писаной торбой. Ну, может, и был кто у него в роду славного покрою, может, и крепости защищал, и куренями командовал, и большими богатствами ворочал. Так то ж давно было. Все прошло и быльем поросло. Чего ж про то вспоминать? Что ж все время оглядываться назад? Кто ты есть сейчас на самом деле — вот куда смотри. А есть ты обыкновенный хлебопашец Яков Таран, умеешь волам хвосты крутить, значит, и место тебе при волах. Казацтво твое давно сгорело, и дым по перелогам развеян…

Неторопливый «запорожец» гулко постукивает двигателем, обдает Охрима теплым дыханием, настраивает на все доброе. Весело Охриму глядеть, как встречные кони, запряженные в арбы или в брички, загодя шарахаются в сторону, несут подводу по бездорожью и потом еще долго не могут успокоиться. Дядьки натягивают вожжи во всю силу, даже на спины ложатся. Далеко миновав «запорожца», оглядываются, кулаками грозятся, что-то выкрикивают, чего не расслышать за машинным грохотом.

Вот заморенные клячи свернули со столбовой, но не кинулись вскачь. Они остановились, боязно подрагивая всей кожей, отворачивая головы в сторону и в то же время кося гнедым глазом на железное чудище. В передке на рессорном сиденье горбится дедок-возница, а в задке брички на дощатой перекладине мостятся двое красноармейцев с винтовками. Во всю длину брички положен какой-то необычный груз, прикрытый сверху попоной. Один из караульных спрыгнул с брички, поспешил наперерез трактору. Длинные серые полы шинели тяжело бьют по обмоткам, по измаранным глиной ботинкам. Охрим, глядя на него, подумал: «Голова, по такой погоде полы шинели забирают под ремень». Баляба тоже когда-то служил, мотал зеленые обмотки.

Красноармеец, закинув винтовку за плечо, поспешно сворачивает освободившимися руками самокрутку.

— Стой, стой! — кричит он Охриму Балябе. — Приглуши тарахтелку.

Охрим убрал скорость. «Запорожец» остановился, подергиваясь на малых оборотах. Подошедший, обильно послюнив цигарку, потер ее пальцами, затем, подняв ее выше головы, попросил:

— Механик, припалить бы!

Баляба рад размяться. Упершись в шпору высокого колеса, спрыгнул на дорогу, одернул казенную ватную фуфайку. Он долго стукал себя по всем карманам, пока наконец не настукал коробок спичек. Бережно прикрыл огромными ладонями прозрачное пламя. Красноармеец наклонился, чтобы прикурить. Он бледнолицый, остроносый — показалось, пьет воду из чужой горсти, даже кадык ходит вниз-вверх.

— Никак золото везешь при усиленной охране? — шутливо спросил Баляба.

— Твоего брата, механик! — громко и поспешно выпалил пожилой военный.

— Шо за оказия? — Охрим вскинул брови.

— Погляди, милай… Взгляни-и-и! — Он отвел руку с густо дымящей цигаркой в сторону подводы.

Баляба подошел к бричке. Откинул попону и — поразился. На соломенной подстилке лежали двое: усатый мужчина с огромной, стриженной под нулевку головой и — у его левого плеча — хлопчик лет девяти. Лица обоих одинаково белы и строги — уставились вверх в немой окаменелости. Под глазами старшего темнели синяки. Солома у его затылка слиплась от черной загустелой крови. Баляба отвел глаза, некоторое время смотрел на лошадей, боязно похрапывающих, переминающихся с ноги на ногу.

— Кто такие?

Остроносый передал цигарку своему напарнику, безучастно сидевшему у изголовья убитых, нехотя объяснил:

— Тракторист да мальчонка его. Сказывают, братья-степняки их…

— Кулаки! — уточнил Баляба.

— Кто вас тут поймет. В вашем царстве-государстве все не как у других. Пара лошадей, пара быков, две коровы, цельная отара овец… По нашим местам — помещик, по здешним — незаможник. — Он даже сплюнул от досады. — Поди разберись! — Безнадежно махнул рукой. Через минуту продолжил: — Погнали нас вылавливать этих степняков — пымай ветер в поле! — цельный отряд выслали, мариупольский гарнизон…

Охрим еще раз взглянул на схваченное синевой худенькое лицо парнишки, на полуприкрытые оледеневшие глаза — и точно кто ткнул под грудь: он вспомнил сына Антона. Кинулся к трактору, ударил по педалям, рванул за рычаг. Задрожало все внутри у Охрима, заторопился домой. Что там? Как там?

Холодеет в ужасе спина Охрима Балябы, видится ему что-то несуразное, жестокое, во что невозможно поверить. Ему бы только доскакать до Новоспасовки, только бы увидеть сыночка!..

На узкой и короткой Антошкиной койке они улеглись валетом. Тошка лег к стене, Охрим с краю. Кроватка общежитейская оказалась не по росту Охриму — ноги девать некуда, — пододвинул под них табуретку. Теперь можно и вздремнуть.

Тошка уже спал. Еще минуту тому, позевывая, он приказал отцу разбудить его при отъезде на хутор. Отец не стал спорить. Бережно погладив сына по ногам, укрытым байковым одеялом, обещал прихватить его с собой, а сам думал иначе: «Ни к чему трястись хлопчику на тракторе до хутора, пущай тут учится…»

Первое, что Охрим заметил при встрече с сыном, — лиловый шрам над левой бровью. Сын не стал вдаваться в подробности, где и за что ему поставили такую печатку. Зато другие хлопцы все рассказали.

Еще в дороге чуяло сердце Охрима, что с сыном произошло что-то недоброе, — так оно и оказалось. Слава богу, живым остался. Жалеет Охрим и других ребят. Вон Гнат Дымарь с костылем до сих пор ходит. У Йосыпа Сабадыря глубокий след на подбородке оставлен. Да и другие пацаны с отметинами бегают. «Детей калечить вздумали, изверги. Неужели на них, убийцев, не найдется управы?!» — негодует Охрим. А перед глазами стоит прихваченное синевой лицо хлопчика, приткнувшегося в последнем забытьи к отцовскому стылому плечу. Охрим даже рукой потрогал Тошку, чтобы еще раз убедиться в том, что сын рядом. Прислушался к ровному его дыханию и сам задышал ровнее.

У Тошки денек сегодня выдался тоже не из обычных. С утра всей школой ходили в лекарню: уколы делали, боли и страху натерпелся — вон как руку вздуло. К вечеру радость подкатила. У волости увидел трактор и отца неподалеку. Отец стоял в кругу мужиков, о чем-то оживленно говорил, размахивая руками. В куцей фуфайке-стеганке, с городскими усами, чужой какой-то. И в то же время — дороже прежнего, даже под веками защемило у Тошки от нахлынувшего чувства. А народу собралось тут, как на пожаре: и коммунские, и «созовские», и все иные сбежались. Не диво ли, такая машина в село прикатила! Только все почему-то больше не машину разглядывали, а Тошкиного отца, словно он-то и был главной невидалью.

Антошка взобрался по шипам колеса на высокое сиденье, покачался на его подпорке-рессоре. Другие хлопцы, словно репьи, облепили огромное колесо «запорожца» со всех сторон.