Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 13)

Река, выгибаясь крутой дугой, подступает чуть ли не к коммунскому огороду. Сюда собирается вся Новоспасовка. Каток получается людным, говорливым, веселым. Сходятся все хлопцы от мала до велика. И не просто катаются, не просто скользят бездумно, а всякие игры затевают, состязания устраивают. Скажем, «навыпередки», то есть кто быстрее добежит от вербы до вербы. Несутся по знаку старшего кто на одном конечке, кто на всех двоих. Достигают предельной черты гуртом — пойди разберись, кто из них победитель. Потому и спору бывает столько, что глотки хрипнут. Или еще забава: кладут ивовые прутики тут и там. Солидное получается расстояние. Его-то и надо перелететь по воздуху, прутиков не задевая. Большая сноровка необходима. И как залог успеха — это чтобы обе ноги были конечками подкованы. Тем, кто стоит на двоих, — праздник. «Однолошадникам» же, то есть у кого по одному коньку — это в основном коммунары, — туго приходится.

Но и тут отыскивают выход: спрягаются, как в «созе». Надевают поочередно разномастные и разноразмерные. Разбегаются во всю прыть, оттолкнувшись, подбирают под себя ноги по-птичьи в полете.

Правду сказать, между хлопцами на льду в игре различия мало: коммунский ли ты, сам ли свой. Ловкость в ногах да смекалка в голове — вот ты и в почете. Удачнее других прыгает Гнат Дымарь. Чем объяснить его фортуну, он и сам не знает. Размахается руками-верстами, раскинет их, как крылья, оттолкнется ото льда, словно его пружиной вверх подбросит. Может, ветер Гнату помогает, может, еще что?..

Йосып держится в паре с Антоном. На коньках они не ходки, но еще покажут себя: у каждого, как говорится, по зайцу за пазухой. Имеются в виду пузырьки с керосином.

Пора! Хлопцы достают пузырьки, выдергивают зубами бумажные пробки, набирают в рот маслянисто-мыльного керосину, выезжают на самое толкучее место. Держа зажженную спичку на расстоянии вытянутой руки, дмухают во всю силу легких керосиновой пылью на огонь. Чудеса получаются. Пламя вытягивается в темном воздухе, словно огромная рыжая лисица, слепит и удивляет всей своей неожиданностью. За Антоном дмухает Йосып, за Йосыпом — снова Антон. Дуют, как из форсунок. Такой фейерверк устроили, что боязно стало: не погорели бы все в дурном пламени.

Среди катающихся и просто толкущихся на льду хлопцев промелькнула девушка. Ладная такая. Росту крупного. Плотно обтянута в талии плисовым казакином. Белый пуховой платок съехал на макушку, широко открыв полнощекое круглое лицо. Девушка носится по кругу. Подол длинного платья хлещет ее по яловым сапогам, к которым примотаны веревками большие деревянные коньки. Она кружится, словно коршун, явно выискивая в толпе свою жертву. И вот нашла. Ей помогло в этом лисье пламя керосина, выхватывающее из темноты ребячьи лица. Она подбежала к Антону Балябе, обвила его крупными руками, закружила. Тошка от неожиданности чуть не проглотил очередную порцию горючего, уже набранного в рот. Он узнал ее тут же: то ли по воркующему горловому хохоту, то ли по знакомому запаху ее одежды. Освободившись от объятий, сплюнув на лед маслянистую жидкость, Тошка обрадованно удивился:

— Полька!

Полина, сделав строгое лицо, начала с укоров:

— Полымем балуешься, циркач! Дивись, скажу батьке. — Но тотчас же переменив тон, ласково проговорила: — Давно тебя не видела, женишок.

Антон враз смутился. И зачем она его так при всех называет? Когда Поля ему одному про такое говорит — еще ничего. А на людях — вовсе неловко получается: «Женишок!..»

Шутка выросла из пустяка. Забежала однажды Полина к Балябам. Дома никого из старших не оказалось. Один Антон во дворе хозяйствовал. Насупя белесую бровь, подметал огромной метлой палые листья. Полина возьми да скажи:

— Тоня, гарный ты парубок! Возьмешь меня замуж?

Поплевав по-мужицки на руки, махнув метлой пошире, Антон ответил с достоинством взрослого:

— Погоди трошки, подрасту — тогда и возьму!

— Добре, подожду!

Вот так и началась неравная игра. Полине — смех, Антону — слезы. Малый поверил всерьез. Однако нельзя сказать, чтобы Поля к нему была совсем равнодушной. Правда, она понимала свое чувство совсем по-особому, по-матерински, что ли. Как-никак на столько лет старше!

Полина Дудник живет на той же улице, что и Балябы. Считай, соседка. Хата стоит дворов через пять от Балябиной. Привязалась Поля к Антону не на шутку. И одно ему несет, и другое. То маком угостит, то пасленом. В своем дворе детворы хватает, но ее потянуло в чужой. Когда Антон в пеленках покряхтывал, звала его крестником, а надел штанишки — женишком окрестила. Одним словом, всерьез привязалась, мимо балябинского двора никогда не пройдет.

После того, как дядько Охрим переехал с семьей на хутор, улица для Поли осиротела. Разбежится, бывало, девчонка, перегнется через низкую земляную загату, заглянет во двор — пусто. Случается, дядько Румын, балябинский постоялец, встретит неласково:

— Чего, коза приблудная, по чужим пряслам заглядаешь?..

Держа обе руки на плечах Тошки, Поля смотрит в лицо «крестнику-женишку», спрашивает нетерпеливо:

— Як вы там, в коммуне?

Антон, раскачиваясь на коньке, отвечает неопределенно:

— Живемо!

— Як батько, маты?

Антон делится без охоты. Зато с великим интересом осведомляется:

— Так далеко бегаешь? Аж из нашего краю?..

Для него сейчас свой край кажется далеким-предалеким, и по расстоянию, и по времени. Жалко его, милым он видится, тот край, но от теперешней жизни туда уже возвращаться немыслимо.

— Як ты тут оказалась?

— До родичей наведалась. — Приподняв ногу, кивнула на конек, белевший деревянной колодочкой в тусклом снежном сумраке. — Сковзалки у Ванька на часок попросила.

— Отчаянная! — восхитился Тошка. — Не боишься, что хлопцы засмеют?

— Дурень похохочет, умный только улыбнется.

Ступая елочкой, покатилась Поля задом наперед, из виду пропала.

Тем временем на реке затевалось недоброе дело.

Одни куда-то ускользали, другие перешептывались, поглядывая исподлобья на коммунских хлопцев. Коммунары чувствовали: что-то готовится, и на всякий случай держались кучно. Словно холодом потянуло. Словно трещина пролегла по темному льду между двумя гуртами.

И вот из-за поворота, из-за темных кустов лозняка, свистя и улюлюкая, выкатилась орава парней. Размахивая дубинками, они налетели на растерявшийся гурт хуторян.

— Бей коммунских!

— Кроши «Пропаганду»!

— Головою в прорубь!..

Такой ярости за Новоспасовкой раньше не замечалось — озверели люди, до крови дошли. Некоторые уже лежали на льду, воя от боли, прикрывая лица руками, призывали матерей на помощь. Некоторые пытались обороняться. Тошка успел сорвать с ноги конек и, намотав на руку конец сыромятного ремешка, со всего маху лупил коньком по противнику. Йосып изловчился дмухнуть пылающим огнем в глаза наседающих. Гнат Дымарь орудовал где-то раздобытым дрыном.

И тут с ходу в толпу врезалась Поля. Вскинула руки, ловила палки, стараясь отнять их у парней. Те, что удавалось вырвать, отбрасывала к противоположному берегу. Но палки снова оказывались на месте.

— Не дам! Не дам!.. Шо вы робите, скаженные?! — кричала она. — Тоня, Тоня! — звала потерянно.

Антон слышал ее призывы, но откликнуться не смог. Он почувствовал, как запекло над правой бровью, как глаз заволокло чем-то горячим. Струйка до рта докатилась. Ощутил губами солоновато-приторный вкус крови. Затем его оглушило окончательно — и слышать и видеть перестал.

На крик сбежался народ — побоище распалось. Детей поднимали, ставили на ноги, кто еще мог стоять. Полина Дудник подхватила Антона. Прижав его голову к груди, дула в глаза, прикладывала комья снега к ссадине на лбу. Снег тотчас набухал кровяной чернотою, рассыпался.

Из темноты, дыша запаленно, явился Йосып. Он был без шапки. Ворот кожушка оторван. Похвастался:

— Я ему дал!.. Чи донесет ноги до дому, чи нет, не знаю. Мое дело дать, а там хай як хоче!

Утром коммунские в школу не явились. Обеспокоенный директор семилетки решил наведаться в общежитие лично. А часом позже в Новоспасовку с хутора прикатила легкая правленческая тачанка, на которой вместе с Потапом Кузьменкой приехали счетовод Кравец и завхоз Косой. (Как только Кузьменку восстановили в партии, коммунары снова избрали его своим председателем.)

Третья волна была самой высокой, самой шумной. Слух о случившемся дошел до хуторян. С воплем «Наших детей поубивали!» коммунары мигом запрягли во все брички, во все арбы и погнали лошадей галопом в слободу.

Ввечеру явились двое из городской милиции.

Многие сельчане пытались свести дело к тому, что, мол, подрались ребята сами — сами и помирятся. И раньше, мол, случалось: бывало, выйдет стенка на стенку — только сукровица на снег брызжет. Иной раз мужики за дышла хватались, ну и не без того, чтобы кому-то голову не проломить, чтобы кого-то водой не отливать.

Яков Калистратович Таран, тесть Балябы, высказался определенней всех:

— Обыкновенная потасовка. Нечего тут паять политику!

Оляна Саввишна, его супруга, кинулась на него с веником:

— Не стыдно старому болтать? Внука чуть не насмерть ухайдакали, а он такие речи!

— Ничего твоему внуку не станется! — огрызнулся Таран.

В волости допоздна судили-рядили, вызвали свидетелей, искали зачинщиков. И нашли. Взяли Павла Шаповалова и Федора Гадяцкого — сынков самых зажиточных в Новоспасовке хозяев. Увезли в город. И сразу притихло село. Каждый понял, что с коммуной шутки плохи, за нее власти всегда встают горой.