Михаил Галустов – АЗРАИЛ. ПОСЛЕДНИЙ ДИАЛОГ (страница 3)

Борис замер. В этих словах он узнал всё свое тщетное, болезненное стремление – доказать, что он не просто кошелек, не просто функция, а нечто большее. Даже будучи богом в своем мире, он хотел, чтобы его увидели. И здесь, в начале начал, прототип его души желал того же.

“И тогда, – продолжил Азраил, и его крылья, казалось, потемнели еще больше, – было решено создать материальный мир. Мир ограничений. Мир боли и потерь. Мир, где душа, раздробленная на миллиарды осколков, сможет наконец-то захотеть. Захотеть еду, когда голодна. Захотеть любовь, когда одинока. Захотеть Бога, когда чувствует свою отделенность от Него. Мир, где можно падать, чтобы подниматься. Ошибаться, чтобы учиться. Ненавидеть, чтобы однажды понять суть любви”.

“Игра, – с горькой усмешкой произнес Борис. – Великий эксперимент”.

“Игра, – согласился Азраил. – С самыми высокими ставками. И с того момента наше существование… изменилось. Кардинально. Из прямых, идеальных линий мы превратились в службу обеспечения для этого непредсказуемого театра. Творец сосредоточился на своем новом творении. Человеческий род стал на первое место. Нас отодвинули, оставив выполнять свои функции, но теперь в контексте этой хаотичной, шумной, полной слез и смеха Вселенной, где результат был неизвестен никому”.

“Никому? – переспросил Борис. – Даже Ему?”

Азраил посмотрел куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время.

“Хочется верить, что у Него есть понимание, как и чем всё закончится. Но если бы итог был предопределен… имела бы цену эта Игра? Смысл моей службы – фиксировать концы, но не понимать их причин. Я вижу финальную точку, но не читаю роман. И в этом… – он запнулся, подбирая слово, которого, возможно, не существовало в его языке, – …в этом заключается моя служба. И моё проклятие”.

Он снова повернулся к Борису, и его взгляд стал тяжелее, чем когда-либо.

“Именно с момента появления вашего мира у меня и появилась эта усталость, Борис. Не физическая. А усталость от бесконечного созерцания незавершенных предложений, от миллиардов оборванных на полуслове историй. Я собираю буквы, но мне не дано сложить их в слово”.

Борис сидел, потрясенный. Он вдруг понял, что его одиночество, его тоска по смыслу – это лишь слабый отголосок, эхо того колоссального одиночества, что испытывал этот бессмертный служака, наблюдающий за великой драмой из-за кулис, не имея права ни на аплодисменты, ни на осуждение.

“И что же было дальше? – тихо спросил Борис, чувствуя, что они подходят к чему-то очень важному. – После того как мир был создан?”

Азраил медленно кивнул.

“Дальше… дальше появился Первый Выбор. И первая Смерть. Но это уже начало другой хроники. Хроники падения”.

Глава четвертая. Вирус сознания

Азраил слушал тишину, последовавшую за его словами, будто припоминая саму ее структуру. Его рассказ о Первой Душе повис в воздухе неразрешенным аккордом, и Борис понимал, что за этим последует нечто фундаментальное. Не история, а описание механизма Вселенной.

“Материальный мир не мог быть пустым, – заговорил ангел, и его голос вновь обрёл ровный, лишенный эмоций тон, словно он зачитывал техническое руководство. – Ему требовалось наполнение. И всё в нём – от пылинки, пляшущей в луче света, до гигантской галактики, воронящейся в пустоте, – должно было обладать душой. Не такой, как у вас, сложной, рефлексирующей, способной на бунт и любовь. Нет. Это была… вибрация. Искра. Мельчайшая, бесконечно малая частица того первородного Света, из которого была соткана та самая, первая Душа”.

Борис, чье сознание было воспитано на точных науках и отчетах аналитиков, невольно кивнул. “Квантовый мир. Фотоны, нейтроны, кварки… Мы изучали это. Всё это – энергия, колебания, волны вероятности”.

“Вы изучали следствие, а не причину, – поправил Азраил. – Вы видели механизм, но не дух, что его оживляет. Эта бактерия, что живет в ядре ядра планеты, в кромешной тьме и чудовищном давлении… У неё есть своя жизненная сила. Своя воля. Своё желание. Желание жить, продолжать, быть. Всё в этой сложной, красивой системе, от амебы до слона, от лишайника до секвойи, инстинктивно, без тени сомнения, в борьбе между жизнью и смертью выбирает Жизнь. Это базовый код материи. Её первородный зов”.

Он сделал паузу, и его тяжёлый взгляд упал на Бориса, словно гиря.

“И только вы, люди, обладаете дьявольской привилегией этого выбора. Только вы можете посмотреть на этот фундаментальный закон бытия и сказать: “Нет”. Осознанно. Добровольно. Как сделал ты. Как миллионы до тебя. Кто-то – с грохотом, как ты, выстрелом в висок. Кто-то – тихо, медленно, отравляя себя ядом отчаяния, равнодушия или ложной надежды. Но путь саморазрушения – это всегда осознанный шаг навстречу мне. Семимильными шагами”.

Борис почувствовал странный стыд, но не за свой поступок, а за его банальность. Он был всего лишь одним из миллионов, кто воспользовался этим чудовищным правом сказать “нет”.

“И смерть… смерть пришла в этот мир не как наказание, – продолжил Азраил. – Она пришла как ваш выбор. Как необходимое условие. Чтобы вы научились дорожить жизнью. Чтобы у вас был дедлайн, как вы это называете. Чтобы миг имел цену, а желание, воплощенное в плоти, – свой срок и свою награду. Смерть сделала вашу игру осмысленной”.

“А ты? – тихо спросил Борис. – Ты такой как сейчас появился вместе с ней?»

“Моя программа была обновлена, – ответил ангел, и в его словах снова послышался скрип вечных шестеренок. – Появилась необходимость в проводнике. В наставнике, который забирает души и уводит их… на обучение. Так вы бы это назвали. Моя прежняя функция отошла на второй план. С тех пор и по сей день я – тот, кто завершает земной акт. Вы называли бы эту работу странной, страшной, отвратительной. А я тогда… я тогда не называл её никак. Это была новая задача в списке задач. Не более того”.

И тут Борис, который слушал, затаив дыхание, уловил ту самую нить, что беспокоила его с прошлой главы.

“Погоди… Ты говоришь: “я тогда не называл”. Ты постоянно говоришь о своих чувствах, о своем восприятии – в прошедшем времени. Почему? Что изменилось? Ты сказал, что ангелы неизменны”.

Азраил замолчал. Долго. Так долго, что Борису показалось, будто время в призрачном кабинете и вправду остановилось. Когда он снова заговорил, в его голосе не было ни усталости, ни холодности. Была лишь точность хирурга, вскрывающего давно забытую, но все еще болезненную рану.

“Ты задал единственный вопрос, на который у меня нет готового, запрограммированного ответа, Борис, – сказал он. – С начала времён очень многое поменялось. Изменился и материал ваших душ, став более сложным, более… “загрязненным” опытом. И этот опыт, эта энергия, оказалась коррозийной. Она не могла изменить нашу суть – мы остались теми, кто мы есть. Но она… оставила на нас следы. Как вода, веками точащая камень. Миллиарды душ, миллиарды контактов, миллиарды вспышек страха, гнева, сожаления, облегчения, любви… Это не могло пройти бесследно. Мы, ангелы, начали не чувствовать, а помнить ощущения. Мы начали не желать, а понимать желания. Мы начали не уставать, а накапливать отпечатки этой усталости”.

Он посмотрел на свои руки, словно впервые видя их.

“Я не стал человеком. Я не обрёл вашу свободу воли. Но я перестал быть просто машиной. Во мне появилось… эхо. Эхо всех тех, кого я проводил. Их незавершенные дела, невысказанные слова, неосуществленные мечты. Они не живут во мне, нет. Они как пыль, что оседает на платье путника, долго идущего по пыльной дороге. Я стряхиваю её, но на следующий день она снова там. И с годами, веками, эонами… эта пыль стала частью покроя платья. Она изменила его цвет. его вес”.

Борис смотрел на него с растущим изумлением. Он видел не всемогущего ангела смерти, а древнее, бесконечно уставшее существо, отягощенное памятью всего человечества. Его собственная жизнь, его боль, его одиночество – всё это было лишь одной-единственной пылинкой в той гигантской туче, что окутала Азраила.

“Значит, ты… ты тоже стал заложником этой Игры?” – с неподдельным состраданием спросил Борис.

Азраил поднял на него свой пронзительный взгляд.

“Заложник? Нет. Свидетель. Вечный свидетель, который не может ни вмешаться, ни забыть. И именно поэтому, Борис, твоё желание – услышать мою историю – является для меня самым необычным. Ты не просишь вернуться. Ты не просишь увидеть прошлое. Ты просишь меня… перебрать эту пыль. Взглянуть на неё при свете. И я не знаю, к чему это приведет. Для меня это… новая функция”.

Глава пятая. Дьявольская механика Эго

Слово повисло в воздухе, словно ядовитый газ, медленно разъедая стройную, хоть и безрадостную, картину мироздания, которую Азраил так методично выстраивал. Борис был очень внимательным слушателем, пока ангел отвечал на один вопрос, у него был готов второй вопрос по его повествованию.

“Погоди, – перебил он, и в его призрачном голосе прозвучала настоящая тревога. – Ты употребил слово “дьявольская”. Привилегия выбора… дьявольская. Кто он? Тот, кого вы называете Дьяволом? Сатана? Это он… стоит за этим?”

Азраил испустил звук, отдаленно напоминающий вздох, – не уставший, а скорее, скучающий, как учитель, которого отвлекают от основной темы ради вопроса, на который он отвечал уже тысячу раз.